Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— И то верно! — подхватил второй, молодой, с черной бородой, стоявший у него за плечом. — Господа решили мужика голодом заморить. Волю дали, а землю забрали. Хороша воля, нечего сказать!

По площади пошли голоса, и я видел, как эта мысль идет от кучки к кучке, и как те, кто еще минуту назад слушал меня с надеждой, начинают мрачнеть. Вот оно. Я ждал этого вопроса, и теперь надо было направить мысль людей в нужное русло.

— Голодом вас морить никто не станет! — ответил я как можно громче, чтобы все услышали. — На твоем примере все и расскажу, как получится. Ты пойдешь в артель и станешь получать за работу деньгами. На эти деньги ты купишь у помещика зерно и все, что тебе нужно, и купишь по цене, которая будет установлена казной и записана. Помещик этой цены менять не имеет права. И продавать ничего на сторону не имеет права, покуда все его крестьяне, которых помещик со своей земли должен зерном накормить, не купят себе хлеб на житье. Это записано, и это не позволит ему обманом заниматься, говоря, будто у него хлеба нет — весь распродал. Потому что теперь с него за это спросят — почему он все продал, когда в первую голову должен был вас за твердую цену хлебом обеспечить.

Рыжий мужик слушал, склонив голову набок, как слушают человека, который говорит дело, но оно ему не по нутру. Я видел, что он еще не поверил, но задумался и прикидывает — насколько ему это выгодно.

И тут с другой стороны, от торговых рядов, крикнули звонко и молодо:

— А коли я в артель не хочу?

Кричал парень лет двадцати, в хорошем полушубке, с кудрями из-под шапки, и стоял он не среди деревенских, а с теми, кто пришел из города.

— Я в скоморохах хожу, — сказал он, выходя вперед, и в голосе у него была не робость, а вызов. — У меня своя деньга, я и оброк платил, и на хлеб себе имел, и ни у кого не просил. Мне в артель зачем? Мне что, с медведем вместе в пай записываться?

В толпе засмеялись, и я обрадовался этому смеху: он разрядил тот негатив, что накопился.

— Так скоморохи твои — та же артель, просто ранее так не была записана. Соберите труппу и пропишите ее как артель: кто в ней старший, как делите деньги. Тогда у вас будет договор с тем, кто вас нанимает, и он вас не обочтет, и вы друг друга не обочтете.

— Не всем дано хорошо выступать, — возразил парень, и теперь он говорил уже серьезно, без вызова. — Я один больше заработаю, чем все скоморохи в уезде вместе взятые. Мне их в пай зачем брать?

А ведь резонно! Вот о подобных исключениях я не думал. А ведь в любом правиле исключения имеются! И хорошо бы их прописать.

— Тогда подходи в уездную комиссию, — сказал я. — Там уже и решим твой вопрос.

Парень медленно кивнул и хотел сказать то-то еще, но тут с ним начал спорить кто-то из соседей, и спор пошел свой, горячий, со смехом и прибаутками. Я уже не слушал, потому что понял: этот парень не против воли, он против того, чтобы его вгоняли в общие рамки. Что и неудивительно — скоморохи всегда были слегка наособицу. Пусть даже и из крепостных.

И вроде все шло спокойно, пока с другой стороны, от забора, где стояли приезжие, вдруг не заорали так, что перекрыли и скомороший спор, и весь гул:

— А что же ты, барин, про артели не сказываешь, что их уже продают⁈

Я обернулся на голос и не нашел сразу крикуна. Это оказался мужик в черном тулупе, не старый и не молодой, лицом темный от ветра и загара, и он не просто крикнул, а вышел на свободное место и повернулся к площади, чтобы его слышали все.

— У меня свояк у предводителя в услужении! — объявил он во всю мочь. — Он вчера при всех слышал, как трое господ платили, чтобы им артели получше достались! Платили! Деньгами! А вы нам тут про книгу, да про паи! Получается, нас в артели эти загонят, а потом обратно — к помещику отдадут⁈ И что же это за свобода такая? А? Люд честной, разве вы не видите, что нас дурят⁈ Еще и долг вешают, будто мы и наши предки у ростовщиков столь позанимали, что и нашим внукам платить!

Площадь ахнула.

— Врешь! — крикнул кто-то из деревенских.

— Не вру! — мужик в черном тулупе даже не обернулся на него. — Трое платили! Пятьсот, четыреста и двести! Спроси у кого хочешь, весь город знает!

А вот это уже было опасно. Ведь действительно — помещики платили, и слуги Валетова могли о том рассказать. А как слухи переворачиваются, я уже читал из письма Самарина. Все наизнанку выворачивают, и потом уже не получится его опровергнуть, если прямо сейчас не развеять все сомнения!

— Обманывают! — тем временем заревели сразу в нескольких местах. — Обманывают, православные!

— Продали волю!

— Баре промеж себя сговорились, а мужика опять в хомут!

— Артель ихняя — то же крепостное право, только по-новому!

Площадь вскипела в одну минуту, и все это происходило прямо на моих глазах. Сперва заорали четверо, потом к ним повернулись соседи, потом закивали те, кто ничего не слышал и ничего не понял, и через полминуты кричали уже все, кто хотел кричать, а кто не хотел, тот отступал назад и уводил баб с ребятишками.

Матфей поднял руку и вышел вперед, на самый край помоста.

— Православные! — крикнул он. — Образумьтесь! Не смутьян вам волю объявляет, а государь!

— А ты, батюшка, с ними заодно! — заорали ему из середины. — Тебе-то что, у тебя земля церковная!

— Пусть барин скажет! — закричал другой голос, и этот крик сразу подхватили. — Пусть скажет, правда то была или нет! Платили или не платили?

И толпа притихла.

Не вся, не до конца; она гудела где-то на самом дне, как вода перед порогом, но головы повернулись ко мне, и я почувствовал на себе сразу триста пар глаз. Тихон стоял у самого помоста, я видел его белые от мороза брови и то, как он переступил