Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Я уже и сам узнал «бодрячка». Это был тот самый капитан, что давеча сидел с нашим корнетом на гауптвахте. А вот за его спиной разворачивалось зрелище куда более интересное. Там, вытаптывая сапогами изморозь, переминалось некое подобие строя — не меньше двух сотен бойцов. И судя по пестрой мешанине мундиров, собрали эту разношерстную братию с миру по нитке из самых разных подразделений.

Амуниция на прибывших сидела так расхристанно, что хороший офицер за подобное ношение формы вмиг выписал бы бойцу таких зуботычин, что зубы бы посыпались. И это даже в моей, будущей реальности, где к эстетике солдата относились куда с меньшим пиететом, чем в нынешнем, помешанном на выпушках и султанах девятнадцатом веке. Здесь же половина строя стояла без киверов, перепоясанная как попало, в перепачканных глиной панталонах.

— Штрафбат, — мелькнула мысль, и я, сам того не ожидая, произнес это слово вслух.

— Чего? — недовольно каркнул Потапыч, резко поворачиваясь в мою сторону, словно я ляпнул непристойность в церкви.

— Ничего. Мысли вслух, — только и нашелся я.

— А ну, егеря, и приданные вам чины! — гаркнул тем временем всё тот же капитан. — Привести себя в порядок! Расслабились тут на вольнице, понимаешь!

В ночи, когда мы передавали еду и спиртное нашему арестованному корнету, я этого капитана толком не разглядел. Хотя голос его запомнил: с хрипотцой, гнусавый, словно человек изрядно простудился на марше.

Но сейчас я его рассмотрел во всей красе. Это был долговязый тип. Особенно для нынешнего времени, где средний рост солдат не превышал метр шестьдесят с немногим лишним, этот со своим ростом в метр девяносто казался просто гигантом. Вернее, казался бы, не будь он таким до звона худым. Впрочем, судя по жилистой шее и широким плечам, мужик не чурался махать саблей и был крепок, как корабельный канат.

А вот лицо у него было примечательное. Из тех лиц, по которым сразу видно: клал этот человек с прибором на парадную шагистику и армейский политес. Черная залихватская челка падала на горящие, лихорадочные глаза. С таким блеском во взоре обычно либо кидаются в пьяную драку из-за косого взгляда, либо — голодные до женского общества — волочатся за барышнями, готовые на любые безумства и шалости.

Капитан спрыгнул с коня, бросив поводья какому-то замученному рядовому, и широким шагом подошел к нашему костру.

— Кто здесь старший унтер? — рявкнул он, окидывая взглядом нашу живописную группу.

— Фельдфебель Путятин, ваше высокоблагородие, — Потапыч вытянулся во фрунт, но без подобострастия, а с достоинством битого жизнью ветерана.

О, хоть фамилию Потапыча узнал!

Капитан оглядел Потапыча, потом Ваньку, мазнул взглядом по мне, на секунду задержавшись на моем слишком уж спокойном лице.

— Значит так, фельдфебель. Слушай мою команду. Антихристовы авангарды обошли нас с фланга. Прут по тракту, как свиньи на огород. Если мы их не тормознем у излучины реки, они и не войдут в Бобруйск. А пройдут у реки и обрушатся на наши арьергардные обозы, лазареты. Они еще далеко не ушли. Понял диспозицию?

— Понять нехитро, ваше высокоблагородие, — хмуро ответил Потапыч, кивнув на толпу за спиной офицера. — Силушкой-то мы их как тормозить будем? Этим вот… сбродом?

Капитан не оскорбился. Он лишь хищно оскалился, блеснув белыми зубами.

— Этим сбродом, фельдфебель, мы им кость в горло вставим. Француз идет, как на парад, думает, тут только пыль от наших сапог осталась. Ваша задача — занять лес по обе стороны тракта перед мостом. Вы — егеря. Ваше дело стрелять метко и прятаться как бесы. Мы с пехотой встанем прямо на дороге, у холма.

— Самоубийство, — тихо произнес я, прикинув рельеф местности и тактику рассыпного строя против плотных колонн.

Капитан резко развернулся ко мне.

— Как сказал, егерь? — с вызовом выкрикнул капитан.

— Сказал, что если мы просто встанем на дороге, они нас артиллерией сметут за пятнадцать минут, — я смотрел ему прямо в глаза, нарушая субординацию. — Дорога там сужается. Нужно не на самом тракте строиться, а завалить его деревьями перед мостом, создать воронку. Пехоту спрятать за завалом. А нас, егерей, рассадить не просто в лесу, а на склонах оврага. Пусть сначала увязнут, а мы их перекрестным огнем угостим.

Наступила звенящая тишина. Ванька присвистнул. Потапыч закрыл глаза, явно мысленно читая отходную по моей глупой душе, посмевшей учить тактике офицера. Но капитан неожиданно рассмеялся — коротко, лающим смехом.

— А ты борзый. Завал — это дело. Да оно не решит. По фронту верста, не меньше. И у меня боле полка, — капитан подбоченился, как гордец, а потом задумался… Сомнут… О том и думать забыть. Выстоим положенное время, да и пойдем. Авось, француз нерасторопный, так и биться с ним не придется. Нам поручено простоять четыре часа. Полчаса уже прошло. Так-то… Фельдфебель, бери своих людей, топоры и дуй к опушке леса у реки. У вас час времени. Выполнять!

К слову, мне капитан не то, чтобы понравился, он не девка, чтобы нравиться. Но слушает нижние чины, тем более такие, как Потапыч, который прошел с десяток компаний и выжил. Такое уважаю. Не тщеславие офицера делает таковым, а принятые решения.

Засуетились. Загремели котелки. Я рывком развернулся и побежал к месту нашей ночевки. Аглая уже сидела на расстеленной шинели, пытаясь расчесать спутанные волосы пальцами.

— Так, собирайся, — бросил я, запихивая наши скромные пожитки в сидор. — Сейчас с обозными пойдешь в тыл. Тут через пару часов будет ад.

Аглая замерла. Ее руки медленно опустились.

— Никуда я не пойду.

— Аглая, это не обсуждается! — я повысил голос, чувствуя, как внутри закипает адреналин перед боем. — Там будут стрелять ядрами, понимаешь? Штыковой бой. Тебе там делать нечего. Найди телегу с ранеными, залезь под брезент и езжай!

Она встала. Невысокая, хрупкая, в мужском доломане не по размеру. Но в глазах плескалась такая упрямая сталь, что я осекся.

— Ты дурак, Платон, или притворяешься? — тихо, но так, что пробирало до костей, спросила она. — У вас на полсотни человек ни одного лекаря. А у них, в полку том… да, я все слыхала и уже поняла… Когда этому вашему длинному капитану оторвет ногу, кто ему жгут наложит? Когда Ваньке живот пулей пропорет, кто ему кишки обратно заправлять будет? Ты со своим штуцером?

— Э! Ведьма! Не наговаривай! — услышал я выкрик Ваньки, потом он тут же начал бормотать молитву.

— Ушастый черт! — тихо сказала Аглая.

— Тебя могут убить!

— А если убьют тебя? — она шагнула ко мне вплотную. — Кто тебя перевязывать станет,