Юрист с Рублёвки. Том 2 - Дмитрий Лим

— Было, — ответил я честно. Точнее, Громов работал. Смирнов — нет.

— Оно и видно, — Рубин отошёл к витрине с лотом номер двенадцать, где уже стояла акварель Сомова вместо отозванного пейзажа. — Вы говорите об этом так, будто знаете процесс изнутри.

Просмотр начался через полчаса. Люди входили, брали каталоги, шли вдоль витрин. Я стоял у стены и наблюдал. Несколько участников подошли к лоту номер двенадцать, прочитали обновлённое описание, посмотрели на Сомова. Один — мужчина лет шестидесяти в твидовом пиджаке — спросил у аукциониста:

— А где пейзаж? Который в каталоге?

— Лот отозван донором, — ответил аукционист. — Заменён на равноценный. Информация будет объявлена перед началом торгов.

Мужчина посмотрел на Сомова, потом в каталог, потом снова на Сомова.

— Заменён на Сомова? — переспросил он. — Ну, это даже лучше.

Он кивнул и пошёл к следующей витрине. Никакого скандала. Никаких возражений. Никто не потребовал снять свою предварительную заявку.

Рубин подошёл ко мне, когда просмотр заканчивался:

— Смирнов, — он говорил тихо, наклонив голову. — Я оформил вам персональное приглашение, о котором вы говорили Семёну. После этого останется пройти проверку, подтвердить лимит и внести обеспечительный депозит — тогда вы станете участником торгов.

— Лев Аркадьевич, большое спасибо!

— Не благодарите, — он протянул мне конверт. Внутри лежало именное приглашение за его подписью и с печатью фонда.

* * *

После просмотра я вернулся к Когану и положил перед ним приглашение Рубина. Семён Борисович долго ворчал про мою финансовую безответственность, затем потребовал расписку и письменное условие возврата. Если я ничего не покупал, пятьдесят пять тысяч из возвращённого депозита должны были сразу уйти ему. Если покупал — эта сумма становилась моим долгом перед конторой и погашалась из будущих гонораров. Только после этого Коган согласился одолжить недостающее.

В тот же вечер я прошёл проверку и внёс на счёт фонда сто тысяч рублей обеспечительного депозита: сорок пять своих и пятьдесят пять Когана. С учётом комиссии мой предельный удар молотка составлял восемьдесят пять тысяч — эту сумму я и указал как лимит. Через два часа пришло подтверждение: участник торгов номер семьдесят три, Смирнов Алексей Дмитриевич. Гостевой билет аннулировали и заменили номером участника.

Если я ничего не куплю, депозит вернётся, причём доля Когана — сразу ему. Если куплю, обеспечение зачтут в оплату, а превышать установленный лимит я не имел права.

На торги я пришёл на следующий день. И главный зал аукционного дома «Аурум», как оказалось, был не таким уж и большим. Я привык, наверное, к более масштабным площадям, а здесь было мест человек на тридцать, не больше.

Но самое главное: пока я бродил по залу, я видел лица людей из моего прошлого. Например, у витрины с бронзовой статуэткой стоял Андрей Павлович Гнедич — коллекционер, который когда-то купил у меня партию серебряных ложек через посредника. Затем мы встретились с ним в суде по разные стороны баррикад…

У окна разговаривал с кем-то Виктор Ильич Меньшутин — владелец галереи на Покровке, который дважды проигрывал мне дела о провенансе. Я не подходил к ним. Я просто стоял и смотрел, и каждый раз, когда узнавал знакомое лицо, внутри что-то сжималось. А потом я увидел то, ради чего пришёл сюда.

«Моя» картина висела в дальнем углу зала, на отдельной витрине, в стороне от остальных лотов. В каталоге значилось: «Лот 38. Безымянный любительский пейзаж. Масло, холст. 40 × 50. Эстимейт: 50 000–70 000. Стартовая цена: 50 000. Провенанс: из частного собрания».

И теперь у меня хотя бы было право поднять номер и попытаться забрать её…

— Безымянный, — пробормотала статная женщина, которая появилась за моей спиной. — Странно, что такое… — «такое» она произнесла с явным неодобрением, — вообще висело в коллекции Громова!

Я стоял перед ней и молчал, не реагируя на колкие слова.

— Не стойте так близко к витрине, — послышался голос справа. — Стекло запотеет.

Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Высокий, худой, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит для другого человека — чуть широк в плечах, чуть длинен в рукавах.

— Простите, — я отступил на шаг.

— Ничего, — он посмотрел на меня, потом на картину. — Вы интересуетесь этим лотом?

— Скорее, случайно обратил внимание. Оценка удивляет…

— Ничего удивительного, — сказал мужчина. — Это работа Ольги Петровны Громовой. Она не была профессиональным художником, ну и это же из личной коллекции покойного. Я думаю, она висела у него как память о матери. Жалко, что так получилось…

«Хм… Слишком уж он хорошо знает мою маму…»

— Откуда вам это известно? Здесь же не указан автор.

— Я видел эту работу ещё незаконченной, — ответил он. — Старый дом, яблоня и трое детей — такое не перепутаешь. Ольга не подписала лицевую сторону, поэтому для каталогизатора это оказался просто любительский пейзаж. А я знал Ольгу лично. Она жила на улице Строителей, в маленькой квартире, и учила меня понимать стихи. Я тогда был студентом — трудным, заносчивым, из тех, кого сейчас называют токсичными. Она поставила меня на место — не грубо, а так, что я запомнил на всю жизнь.

— Вы её ученик?

— Был им. А потом — другом, насколько это возможно. Она была удивительным человеком. Тихим, упрямым, с чувством собственного достоинства, как и её сын. Я помню Ольгу, и я помню, как она писала…

А я тоже помнил. И сейчас, глядя на эту картину, вспоминал, как мама ставила мольберт на кухне, у окна, когда думала, что никто не видит. Она писала быстро, не на холст глядя, а в окно. Как будто копировала не пейзаж, а состояние.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Михаил Сергеевич Ларин.

— Михаил Сергеевич, — я заговорил осторожно, потому что каждое слово могло выдать то, чего Смирнов не должен был знать. — А её сына вы знали?

— Нет. Артур был намного моложе. Он родился, когда я уже окончил университет. Я знал его по газетам и разговорам коллег. Я ведь тоже из юридического мира — много лет был судьёй. Громов работал на другом уровне: крупные корпоративные споры, большие деньги. Круг у нас тесный, и сегодня наверняка заговорят о его гибели.

Ларин повернулся к картине и после короткой паузы добавил сам:

— Скажу прямо: я не верю, что это была случайность.

Я вспомнил обещание, данное Когану, и не стал превращать разговор в допрос.

— Серьёзное предположение.

— Всего лишь версия, — отозвался Ларин. — Но Садовое кольцо стояло в час пик, поток полз километров тридцать в час, а грузовик вдруг пересёк разделительную и вышел навстречу машине Громова. Официально водитель