Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский
— Давид Маркович, — сказал я. — Больше никогда так не делайте. Я серьёзно говорю. Не люблю быть пешкой в чужой игре. Вы меня сегодня два часа водили по дому на поводке, потом предъявили гостю, и я даже не знал, в качестве чего. Я взрослый человек, у меня своё дело, со мной можно разговаривать словами.
— Да бросьте, — Гольдман взял меня за локоть, тем же движением, что и утром. — Я же видел, как у вас загорелись глаза. Сидит человек, слушает про мёртвых зайцев, а сам весь подался вперёд и забыл про вилку. Вам же не терпится туда поехать и всех вылечить. Так?
— Да, — признал я. — Врать не буду, интересно, я такого анамнеза давно не слышал. Но всё равно. Вы могли позвонить мне утром и по-человечески сказать: есть деревня, в лесу гибнут звери, поедете посмотреть? Я бы и так поехал, без спектакля.
— Вам бы я позвонил, с вами просто, — Гольдман отпустил мой локоть. — С ним так нельзя. Ему нужно было захотеть самому, иначе он бы вас в Броды не пустил ни за какие деньги. Вы же видели, как он вздыхал. Это нормально, Михаил Алексеевич. Главное результат. В общем, готовьтесь к понедельнику. Выезжаем на место.
По существу он был прав, и это раздражало меня больше всего остального.
— Понял, — сказал я. — Один вопрос, и я отстану. Откуда вы вообще узнали про эти Броды? Он же сам удивился.
— Михаил Алексеевич, у меня за столом восьмой сезон сидит половина города, — Гольдман развёл руками. — Люди едят, пьют и разговаривают, а я подливаю и слушаю. Больше я вам ничего не скажу. У хорошего хозяина гости друг про друга лишнего не узнают.
Спорить дальше смысла не было.
Я начал собираться. Гольдман вышел за мной в холл и предложил машину с шофёром. Отказываться я не стал. Такси отсюда до города стоило как полдня моего приёма. Вадим вынес куртку. Телефон он подал отдельно, держа его за края двумя пальцами.
С телефоном в руке я сел на заднее сиденье, и машина тронулась.
— Куда едем? — спросил шофёр.
Ехать я собирался к Олесе. За день я наговорился с чужими людьми на месяц вперёд, хотелось мне одного: сесть на кухне и рассказывать ей про лук и Гольдмана с его листом, пока она смеётся и греет ужин. Адрес я уже почти назвал. Но по привычке я включил звук, и телефон тут же дважды дёрнулся у меня в ладони.
Сообщение от Денисова пришло в начале третьего. Оно три с лишним часа пролежало в гардеробной.
«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, говорит, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Её записи взял себе».
Я перечитал его дважды. Хорёк и шов меня порадовали, руку Смолиной я знал. Остальное радовало меньше.
Голова может заболеть у кого угодно и когда угодно. В четверг она тоже ушла раньше всех, не дождавшись, чем кончится проверка. Один ранний уход считается случаем. Два за три дня я записал бы пациенту в карту как симптом и стал бы искать третий. Денисов не паникёр. Если он пишет «не верю» главврачу, сидящему в гостях у Гольдмана, значит, он перед этим долго думал, писать или нет.
Зря я за столом пообещал понедельник. Я-то думал, что в пет-пункте у меня два врача. Теперь выходило, что один из этих двух врачей не верит второму, а меня при этом не будет.
— Так куда? — повторил шофёр.
— Садовый проезд, двенадцать, — сказал я. — Это пет-пункт, там вывеска, увидите.
Олесе я написал, что заеду на работу и буду позже. Она ответила одним словом, «ужин», и поставила после него нож. Что она имела в виду, я решил выяснить на месте.
К пет-пункту мы подъехали к концу субботнего приёма. В приёмной никого не было. Стойка Любы пустовала, её сумки на крючке я не увидел. Дверь второй смотровой была закрыта, за ней Денисов объяснял кому-то про капли, медленно и по пунктам. Дёргать врача посреди приёма я не стал. Разговор у нас с ним намечался долгий, и вести его через дверь я не хотел.
Посреди приёмной Саня возил шваброй по кафелю.
— О, Мих! — он воткнул швабру в ведро и пошёл ко мне, вытирая руки о штаны. — А мы думали, ты там до ночи, у буржуев. Слушай, ты такое пропустил. Ты вообще не представляешь, что ты пропустил. У нас сегодня ёж был. Магнитный!
— Железистый, — поправил я. — Их в квартирах держат, забавные звери. Что с ним?
— Да с ним-то ничего, он здоровее нас всех. Это с нами что было! Он к столу прилип, я его тяну, а у меня ключи из кармана сами, фьють, и на него. И потом я. За пряжку. Мих, я двадцать минут стоял над ежом буквой «г», и Кирилл мне говорит: «Подожди, никто ничего не тянет». А куда я денусь? Я при исполнении, я пристёгнут!
Он задрал худи и предъявил пряжку. К пряжке прилип канцелярский зажим, который Саня, судя по всему, подцепил уже после ежа, у стойки. Саня проследил за моим взглядом, отодрал зажим и положил на стойку, откуда тот немедленно прыгнул обратно.
— Вот, — сказал Саня. — И так весь день. Я теперь сам как тот ёж. Кирилл сказал, пряжку проще поменять, а мне эта нравится, я её три года ношу.
— Диагноз кто ставил? — спросил я.
— Кирилл и ставил. Линька, заряд в старом пуху, вычесали деревянным гребнем, Любиным. Ксюха чесала, я держал, потом полы мыл, потом хозяина отпаивал. Хозяин сидел белый, у него жена сковороду ждала. Ты лоток наш видел? Не видел. Пойдём, покажу, он в коробке, на нём теперь ножницы стоят торчком, как в цирке. Кирилл его списал, а Люба хозяину в счёт вкатила, вместе с гребнем.
Про себя я отметил две вещи. Денисов без подсказки собрал цепочку от батареи до подшёрстка, а раньше он искал бы у этого ежа опухоль. И лоток с инструментами стоит денег при любой Любиной бухгалтерии, потому что новый надо ещё заказать и дождаться.
— Молодцы, — сказал я. — Все трое. А Смолина?
— А Смолина в два ушла, — Саня сразу убавил громкость. — Голова, говорит. Кирилл её запись закрыл, до сих пор вон сидит, последний у него. Она вообще нормально с утра работала, хорька твоего смотрела. Потом раз, и домой. Я ей дверь держал.
На жерди у окна сидел Феликс. Когда я вошёл,