Синдром попутчика - Ирина Боброва

Лия молчала, вспоминая то время. Отец тогда был в Москве, его вызвали в столицу по работе перед самым началом войны, буквально за неделю. Мама тоже не всегда была рядом, работала в самом Наркомате.

Бежали из Минска, когда пришли фашисты. Ночью, на телеге — третьей в длинном обозе беженцев. Надо было добраться до лесопилки, а там их должны были встретить свои, партизаны. Не успели, на лесопилке уже хозяйничали немцы. Часть беженцев решила возвращаться в Минск, но мама и ещё несколько женщин продолжили путь – дальше, в лес. Лия слышала, что маме обязательно надо передать что-то партизанам, что от этого многое зависит. Они дошли до брошенного хутора и остановились в большом, длинном белорусском доме. Восемь женщин и одиннадцать детей – места хватило для всех. Надеялись пересидеть в лесу до прихода партизан. В одну из ночей Лия сквозь сон слышала, что приходили какие-то люди, и на следующий день в доме появилась мука, другие продукты. Испекли лепёшки, приготовили вкусный обед. Лие было весело. Пока Леночка играла с малышами, они с мамой сходили в лес, набрали грибов и ягод.

- Вечером напечём пирожков, - пообещала мама. – На дорогу.

- На какую дорогу, мам? Мы поедем к нашим, да? За нами придут партизаны?

- Да мало ли какая дорога случится, - уклончиво ответила мать.

Но вечером был бой. Все лежали на полу, свистели пули, со звоном осыпались стёкла. К утру бой стал удаляться, мать сказала, чтобы держались все вместе, и что придётся уходить срочно. Но не успели даже одеть детей, как нагрянули с обыском. Лия увидела, как мать сунула что-то под тумбочку, покосившуюся, с оторванной дверцей, стоящей наружу пустыми полками. Немцев двое — офицеры. И полицаи, их Лия не считала. Обычные люди в обычной одежде, только на рукавах белые повязки и короткие карабины на плече. Они говорили на русском, вставляя белорусские слова, и Лия не понимала, как же так? Они же тоже наши? Они же тоже жили в нашей стране и были комсомольцами? Или даже коммунистами? Офицеры сидели на стульях, полицаи перетрясали вещи. Всё время, пока длился обыск в этой комнате, девочка видела, как напряжена мать, и как только фашисты вышли в другую, она показала на тумбочку и шепнула:

- Сохрани! Что бы ни случилось, сохрани их.

- Мама, а что может случиться? – спросила девочка.

- Ничего, дорогая, ничего. Всё будет хорошо!

Раздался крик одного из полицаев:

- Посмотрите, герр офицыр! Тут продукты. И мешок армейский.

- Мешок? Я же его выбросила... – прошептала мать, с ненавистью глядя на вошедших фашистов. – Лия, Лия, что бы не случилось, сбереги Леночку, она маленькая!

- Мама! – крикнула девочка, бросаясь за ней, но одна из женщин - Клавдия схватила её за одежду:

- Стой, нельзя!

- Пусти! – рыдая, кричала Лия, глядя, как подвода, на которую посадили её маму, ещё двух женщин и девочку-комсомолку, выезжает со двора.

- Ай, что делаешь?! – воскликнула женщина, потирая укушенную руку, но Лия уже выбежала со двора вслед телеге, увозившей маму…

- Лия! Это же пушки стреляют? - Взвизгнула рядом Леночка, вырывая сестру из воспоминаний. - А сколько будут стрелять? Много раз?

- Четыре... - машинально ответила Лия.

- Как четыре? Больше! Смотри вон, сколько их стоит! Больше четырёх!

Но у Лии в ушах гремели не праздничные залпы пушек, а те четыре сухих щелчка, те четыре резких звука заглушали и шум парада, и звуки музыки, и щебет сестрёнки.

Четыре выстрела...

- Не надо! Мамочка! – кричала она, тогда толком не понимая, что именно происходит. Не хотела понимать. – Мама! Верните мне маму...

Она не помнила, сама ли потом добрела до хутора, или же её нашёл кто-то из оставшихся женщин. Неделю провалялась в горячке в бреду, всё звала маму. Маленькая Леночка сидела рядом и плакала. Женщины и дети ушли дальше. С сёстрами осталась Клавдия, которой Лия рассказала о документах. Переменившись в лице, Клавдия подбежала к тумбочке и, плюхнувшись на колени, нащупала свёрток. Отдуваясь, грузно, но очень быстро поднялась, бросила их в печь, чиркнула спичкой.

- Ты что делаешь, это же мамин партбилет! - Закричала Лия, кинувшись к печи. Но Клавдия, несмотря на грузную фигуру, оказалась проворней ослабленной болезнью девочки.

- Ты нам всем смерти желаешь? - Со страхом в голосе прошипела она, вытаскивая рыдающую Лию из кухни. А в печи горела единственная мамина фотография...

- Мама... - прошептала Лия, прощаясь с последней надеждой…

Она посмотрела на колонны партизан: может быть, сейчас мимо идут те, кто передавал маме продукты и должен был прийти за ними? Не все же погибли тогда, в том бою? Раздался смех: среди бойцов потешно вышагивала важная коза, украшенная немецкими наградами. Лия улыбнулась и не сразу поняла, что рука её пуста, что младшей сестрёнки рядом нет. Та неслась вперёд с громким криком:

- Мама! Мамочка!!!

- Лена! - крикнула старшая сестра, рванувшись следом. И замерла: женщина в гимнастёрке и юбке, с медалью на груди, подхватила малышку и, прижав к груди, заплакала.

Не веря своим глазам, Лия прошептала:

- Мама?..

Потом, уже дома, вечером, когда все сидели за столом: тихая, не верящая своему счастью Лия, ни на минуту не умолкающая Леночка, серьёзный папа и добрая, ласковая мама, она спросила у младшей сестрёнки:

- Леночка, а как ты узнала маму? Ты же была совсем маленькой?

- А вот, - сказала Леночка, вытаскивая из-за пазухи мамин партбилет, обгоревший по краям, но почти целый. - Остальные горели, а этот был сверху. Я его из огня выхватила, когда злая тётька тебя из кухни тащила. Я его берегла. Ведь там мамина фотография. Я даже тебе не показывала, вдруг ты кому-то ещё скажешь. Я потихоньку смотрела на маму и ждала, ждала. Мамочка, ты же нашлась, потому что я тебя ждала? А почему вы все плачете? От счастья же, да?

***

- Леночка умерла давно, лет десять назад. Я к ней на могилку часто езжу. Ухаживаю, цветы сажаю, разговариваю с ней. Я ведь старшая, на мне ответственность. – закончила свой рассказ Лия Викторовна.

Пётр рванул дверь