Чёртово наследство - Марина Север

— Здравствуйте, — поздоровалась девушка с бабкой.

Старуха поднялась, опираясь на клюку, и скрылась в темном провале сеней. Оттуда потянуло холодом погреба, сушеными травами и чем-то железистым, медным. Через минуту она вышла и направилась прямиком к гостям.

Марина посмотрела на мертвенно бледного Никиту Андреевича и поняла, что это и есть местная ведьма.

Старуха держала в руке какой-то странный предмет. Небольшой, темного цвета. Она подошла к девушке и посмотрела своими белесыми глазами прямо на нее. Марине казалось, что ведьма прожигает ее насквозь своим глазами. Она протянула руку и взяла девушку за ладонь. Вложив в него непонятный предмет, который холодил кожу, нагнулась и прошептала в самое ухо:

— Не снимай его. Сила в тебе, небольшая, но чую ее за километр. Другие прознают, худо придется.

Она отстранилась и вновь посмотрела в глаза испуганной девушки.

— Не снимай.

Старуха повернулась и пошла к дому. Когда ведьма скрылась за дверью сеней, Никита Андреевич сказал тихим голосом.

— Пойдемте отсюда. Не по себе как-то.

Марина не стала спорить и убрала предмет, который дала старуха, в карман сарафана. Кожа на ладонях неприятно ныла. Краснота потихоньку проходила, но ладони еще жгло.

Наконец Никита Андреевич с Мариной добрались до Любки. Она выплыла из-за угла крайней избы — огромная, колышущаяся женщина в цветастом ситцевом халате, который трещал по швам при каждом ее движении. С ней были двое детей: белобрысая девочка лет семи, жующая соломинку, и толстый карапуз, перемазанный ягодным соком. Обычные шумные дети. А вот третий ребенок стоял за ее юбкой.

Он прятался в тени материнского тела, но Марине хватило одного взгляда, чтобы испугаться. Это существо трудно было назвать мальчиком или девочкой. Кожа имела странный землисто-серый оттенок, какой бывает у грибов-трутовиков, выросших на мертвой древесине. Волос на голове почти не было, вместо них череп покрывал тонкий пушок, похожий на плесень. Но самым жутким были пальцы. Длинные, тонкие, они изгибались назад под невозможным углом, цепляясь за подол Любкиного халата. Ребенок поднял голову, и Марина встретилась с ним глазами. Радужки не было, весь глаз заливала глухая, непроницаемая чернота без блеска. И этот черный глаз смотрел на девушку без страха, без детского любопытства, а с холодным, оценивающим интересом.

Любка перехватила ее взгляд и недовольно вздохнула, отчего ее пышная грудь высоко всколыхнулась.

— Не смотри ты так, городская. Какой вылупился, такой и есть. Зато картошку чистит быстрее всех, пальчиками своими щелкает, шелуха сама отлетает.

Никита Андреевич под взглядом Марины направился за Любкой в дом, а детишки остались на улице, рассматривая незваную гостью. Минут через семь мужчина вышел с полной корзинкой молочных продуктов. Попрощавшись с женщиной, они двинулись на другую улицу, где жила Петровна, о которой говорил безногий дед. Пройдя несколько деревянных домов с облупившейся краской, они снова остановились возле чьей-то калитки. Мужчина взял из рук Марины корзинку, а свою поставил на землю и вошел во двор.

Марина огляделась. Деревня выглядела убого, но здесь были школа, магазин, церковь — значит, люди здесь не просто выживают, а живут. Солнце поднялось достаточно высоко, освещая теплыми лучами небольшую деревню Пустошь. Здесь всё выглядело немного по-другому: не страшно, а чуждо. Как будто время здесь текло не так, как везде.

Никита Андреевич вышел из дома с полной корзинкой молочных продуктов. Настало время возвращаться назад, в пансионат.

День постепенно погрузился в сумерки, и Марина быстро провалилась в сон. Ей снилось, что она стоит посреди деревни, где провела последние два года, но узнать ее было почти невозможно. Избы лишились крыш, обнажив черные ребра стропил, а из тяжелых туч над головой то и дело проливался мелкий дождь. Воздух дрожал от беззвучного гула, будто сама земля жаловалась на что-то небу. Под ногами хрустело битое стекло.

Из-за покосившегося домика вдруг шагнула старуха. Марина сначала испугалась.

— Привет, девонька, — раздался родной голос.

Навстречу в белой косыночке и потертом синем халате шла баба Глаша. Она выглядела как обычно. Выцветшие глаза, казалось, смотрели Марине прямо в душу.

— Баба Глаша, — прошептала Марина и бросилась вперед.

Старуха раскрыла руки и приняла девушку в свои объятия.

Марина почувствовала, как по щекам потекли горячие слезы. Ладонь старухи легла на голову и легкими движениями поглаживала волосы, путаясь в прядях.

— Соскучилась я, девонька, — зашептала баба Глаша. — Совсем ты поплыла. Сила твоя вновь пробудилась, будь она неладна.

Старуха отстранилась от девушки и посмотрела в ее заплаканные глаза. Марина заметила, что баба Глаша совсем не изменилась с последней их встречи, когда она помогла избавиться от Настасьи, племянницы Максима.

— Почему так произошло? Я сегодня почувствовала, как по венам побежала горячая кровь. Огонь почти охватил мое тело, и дар нападения вновь пробудился. Но как же так, баба Глаша?

— Не знаю, дочка, — ответила старуха. — Но и я не просто так появилась. Почувствовала, как тьма возбудилась. Мне и к тебе-то непросто было попасть, но я справилась. Не зря столько лет ведьмой считали.

Старуха закашляла в кулачок.

Марина еще раз прижалась к ее телу и сказала:

— Баба Глаша, как мне тебя не хватает!

Потом снова отстранилась и посмотрела в глаза старухи. От нее пахло сырой землей.

— Мы вас по-христиански похоронили, и бабу Матрену тоже.

Старуха улыбнулась.

— Знаю. За это спасибо. А ворон мой как?

Марина опустила глаза.

— Как вас не стало, мы его больше не видели.

Старуха вздохнула.

— Наверное, в лес улетел. К своим. Ну и хорошо.

Баба Глаша смотрела на Марину изучающе.

Марина хотела спросить, почему дома без крыш и что за странный свет над деревней, но слова застряли в горле. Внутри неё поднималось что-то тёмное, тяжёлое, и она почувствовала, как сердце забилось быстрее, а тело будто налилось свинцом. Ей казалось, что ещё немного — и она не выдержит, разорвётся изнутри.

Старуха тяжело вздохнула. На мгновение её лицо дрогнуло, и Марина увидела под морщинами гладкую кожу молодой женщины — той, какой та была семьдесят лет назад.

— Не бойся, — тихо сказала Глаша. — То, что в тебе сейчас поднимается, не злое. Оно просто сильное. Как река весной — если её не направить, она