Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

Он был тут.

Крепость настоящей власти. Его поле.

Лампы в кабинете зажглись с резким жужжанием, осветив панораму ночного города, строгие линии, дипломы — трофеи побед. Воздух пах властью и холодным расчетом. Он сбросил пальто, подошел к бару. «Макаллан», не разбавляя. Первый глоток — огненная дорожка вниз, подпитывающая бурю внутри.

Ее лицо. В салоне. Повернутое спиной. Надменная, ледяная маска. Глаза в зеркале — пустые, как дуло. Она осмелилась. Выставить его на посмешище. Вышвырнуть Анну как тряпку. Разорвать его деньги — кровь, пот, годы его стратегий! Как будто он был никто. Ничтожество.

Анна. Мысль о ее перекошенном от страха лице, слезах в трубке: «Волосы! Платье!», лишь подлила масла в огонь. Глупая кукла. Инструмент. Который Лиза сломала. Публично. И теперь этот инструмент ноет, требуя внимания, тратя его время.

Но самая черная точка ярости — ее молчание. Ее вопрос, который так и не прозвучал. Ни в ресторане. Ни в салоне. Ни единого: «Почему, Борис?» «Зачем?» Ничего. Как будто его мотивы, его причины — пустой звук. Не стоящий внимания. Как будто все сводилось к примитивному ярлыку: изменил — конец. Она лишила его права на свою правду. Свела к роли однозначного нарушителя клятв. Это унижение било глубже скандала. По его сути. По контролю над смыслом.

Стакан стукнул о столешницу. Тяжело. Он прошелся по кабинету, шаги мерные. Ярость требовала сокрушительного ответа. Но бить кулаком — удел слабых. Его оружие было тоньше. Глубже. Грязнее.

Он остановился у окна. Море огней внизу — чьи-то уязвимости. Взгляд упал на «чистый» смартфон на столе.

Мысль оформилась мгновенно, холодная как клинок. Грязный ход. Чтобы схватить в тиски. Заставить вернуться к столу переговоров. На его условиях. Заставить услышать.

Мысль оформилась мгновенно, холодная как клинок. Он взял «чистый» телефон. Нашел номер. Набрал его. Три гудка.

— Слушаю, — хрипловатый, обезличенный голос..

— Это Киреев, — отчеканил Борис, вжимаясь пальцами в столешницу. — Нужен эффект. Зрелищный и громкий.

— Место и цель?

— Салон «Lunasol». Ясная улица. Владелица — Елизавета Киреева. — Он выдохнул дым имени, словно выпуская яд. — Моя жена.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, красноречивее любых слов. Мужчина обрабатывал информацию.

— Понимаю. Инструмент?

— СЭС, — выдохнул Борис. Слово прозвучало как приговор. — Внеплановая, тотальная проверка. Самый строгий подход. Сделай акцент на документах: хранение химии, дезинфекция, медкнижки. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Нарушения найди. Но если их будет мало… создай. Несколько очевидцев. Мне нужна видимость беспорядка. И шум, Вадим. Пресса. Проблемы. Чтобы у нее в ушах звенело.

— Шум будет, — безразлично констатировал Вадим. — Время?

— Подготовь к открытию. Ровно в девять. Пусть встретит свой рабочий день в огне скандала. — Борис почувствовал, как закипает ярость, и заставил себя говорить тише, но оттого его голос стал еще опаснее. — И, Вадим… Никаких следов. Абсолютно никаких. Это не исходит от меня. Это стечение обстоятельств. Усек?

— Очевидно, — последовал незамедлительный ответ. Связь прервалась.

Борис швырнул телефон на кожаный диван. Подошел к сейфу. Код. Щелчок. Среди конфиденциальных папок — тонкая, без надписи. Он достал ее и швырнул на стол рядом с виски. Папка легла с тяжелым шлепком. Теперь это был козырь. Ее козырь. Вернее, его козырь против нее.

Он швырнул папку на стол. Шлепок рядом с виски. Теперь это был козырь. Для нее.

Подошел к окну. Представил ее лицо завтра. Ее безупречный салон в хаосе: белые халаты проверяющих, крики подосланных «клиенток», щелчки камер «журналистов». Ее гордую осанку, сломленную внезапным бедствием. Панику за репутацию, за дело ее жизни.

Уязвимость. Он нашел. Ее царство. Он ударит туда. Грязно. Жестко. Чтобы она поняла: он контролирует ее жизнь. Ее воздух.

И когда она, захлебываясь в скандале, поймет, что адвокат бессилен, что репутация трещит по швам… Тогда он появится. Не как враг. Как спасение. Как единственный, кто может замять это. За плату: отозвать адвокатов. Сесть за стол. Выслушать его. И принять его условия.

Он поднял стакан. Выпил остатки залпом. Огонь в жилах слился с яростью в разрушительную силу.

— Готовься, Лиза, — прошептал в стекло, за которым мерцал город. — Ты хотела войны? Получишь. Самую грязную. И первая кровь — твоя. Наслаждайся.

Лиза стояла у стойки, пальцы все еще сжимали обрывок рваной купюры — жалкий символ только что начавшейся войны. Но сейчас война отступила на второй план, затмеваясь куда более страшной задачей. Дети.

Как сказать? Вопрос висел в воздухе тяжелее любых угроз Бориса. Она подняла голову, встретив собственный взгляд в огромном зеркале. В глазах женщины, только что бросившей вызов сильному врагу, читался ужас. Не за себя. За них.

Михаил. Ее Миша. Восемнадцать лет. Умница, целеустремленный, с детства мечтал о МГУ, о физике. И добился. Сейчас он там, в Москве, в общежитии, погруженный в новую, захватывающую жизнь. Гордость переполняла ее, смешиваясь сейчас с острой болью. Разрушить его мир? Рассказать по телефону, что отец, его герой, образец силы и воли, предал их всех? Что семья, которую он, возможно, скучал по ней вдали, рассыпалась в прах? Как это скажется на его учебе, на его вере в людей? Михаил был сильным, как она. Но даже сильные ломаются от удара в самое сердце. Позвонить сейчас? Но что сказать? Как? Или… подождать? Дать ему насладиться его победой, его студенчеством, хоть немного? Мысль о том, чтобы оттянуть его боль, была сладким самообманом. Правда все равно доберется. От Бориса? От Кати? От знакомых? Лучше — от нее. Прямо. Честно. Но… как?

И Катюша. Шестнадцать. Десятый класс. Ее маленькая принцесса. Папина дочка. До мозга костей. Борис души не чаял в Кате, баловал, носил на руках (буквально, даже когда она уже выросла из этого), был ее самым большим защитником и советчиком. Катя отвечала ему обожанием, слепым доверием. "Папа сказал" — было для нее законом. И при этом… Катя любила и ее, Лизу. Доверяла ей свои девичьи секреты, советовалась о платьях, о друзьях, о будущем. Она мечтала о престижном вузе, юриспруденции или международных отношениях, точно еще не решила. Готовилась серьезно, зная, что до поступления — два года упорного труда. Два года, которые сейчас висели на волоске.

Поймет ли? Сердце Лизы сжалось от леденящего страха. Катя — вся эмоции, вся чувства. Для нее мир делился на черное и белое. А тут… ее обожаемый папа и ее любимая мама. Кого верить? Чью боль принять? Лиза представляла ее реакцию: слезы, истерику, отрицание. "Мама, ты ошибаешься! Папа бы никогда! Ты его