Развод. Ты без меня - ноль - Яра Славцева

— Алиса.

— Что?

Я вошёл в комнату. Между нами сразу пошло то самое напряжение, которое ощущается почти физически. Как электричество перед ударом. Я хотел спросить нормально. Без приказа. Без давления. Но с Алисой у меня всегда первым включался контроль, а уже потом человеческий язык.

— Где ты была весь день?

— У человека, который не врёт мне в лицо.

— Очень остроумно.

— Спасибо. Я тренировалась на браке.

Она взяла сумку. Маленькую. Чёрную. Ту самую, которую обычно доставала, когда собиралась быть красивой не для дома. И меня накрыло очень неприятным ощущением. Глухим, тёмным, мужским. Ревностью. Глупой, собственнической, совершенно неуместной в моём положении, но от этого не менее настоящей.

— С кем ты встречаешься? — спросил я.

Она подняла бровь.

— С чего такой интерес? Ты же занят деловыми расходами.

— Алиса.

— Со старым другом. Мужчиной, если тебя интересует пол. Очень старым. Очень любимым. Очень внимательным. Представляешь, он даже помнит, какой кофе я пью.

Вот тогда я понял, что всё. Контроль покинул чат.

Потому что если есть что-то страшнее собственной измены, так это мысль, что женщина, которую ты считал своей территорией, вдруг снова становится желанной для мира.

И не только для мира.

Глава 5

Глава 5

Алиса

Никогда не недооценивайте силу правильно подобранной помады и хорошего друга-гомосексуала. Государства рушились и не от такого.

Когда я сказала Демиду, что еду к «очень любимому мужчине», я, конечно, сознательно воткнула ему эту фразу под рёбра. Не горжусь. Но и не каюсь. Иногда женская месть не требует ножа, яда и фальшивого алиби. Достаточно одного спокойного тона и намёка на то, что мир не заканчивается на твоём муже. Особенно если твой муж привык быть планетой, вокруг которой обязано вращаться всё живое.

Марк ждал меня у себя в кофейне, как всегда, с лицом человека, который уже мысленно подобрал мне саундтрек к трагедии и цветовую палитру к возвращению из пепла.

— Ну? — спросил он, едва я села. — Он закипел?

— Он не закипел, — ответила я, снимая пальто. — Он превратился в очень дорогой чайник на грани уголовной ответственности.

Марк удовлетворённо кивнул.

— Значит, кровообращение ещё есть. Отлично. Теперь займёмся главным — тобой.

— Ты говоришь это так, будто сейчас вытащишь меня на ринг.

— Нет, дорогая. На войну. А на войну женщины идут либо в депрессии, либо в идеальном освещении. Мы выберем второй вариант.

С этого и начался мой маленький, очень нервный акт воскрешения. Марк записал меня к стилисту. Потом к парикмахеру. Потом к визажисту, который, по словам Марка, «умеет делать из уставших женщин опасных ангелов возмездия». Я хмыкнула, но внутренне уцепилась за это сравнение. Опасный ангел меня вполне устраивал. Лишь бы не мокрая домохозяйка с хлебом и семейной травмой.

Пока мы обсуждали мой выход на корпоратив, я вдруг поймала себя на странном чувстве. Мне было страшно. Не из-за любовницы. Не из-за скандала. Из-за себя. Потому что если я пойду туда и увижу подтверждение, отступать будет некуда. Подозрение — туман. А факт — бетон. О бетон уже разбиваешься по-настоящему.

— Я боюсь, — честно сказала я.

Марк тут же перестал язвить. Это я в нём любила особенно. Он умел быть смешным до безобразия и серьёзным ровно в ту секунду, когда нужно.

— Чего именно?

— Что всё окажется правдой. Что я увижу её рядом с ним и у меня внутри всё... — я замолчала, подбирая слово. — Схлопнется. Знаешь, как здания иногда складываются внутрь себя при сносе? Вот так.

Он долго смотрел на меня, потом тихо сказал:

— Алис, если здание держится только на самообмане, его всё равно рано или поздно надо сносить. Вопрос лишь в том, будешь ли ты стоять под обломками или отойдёшь на безопасное расстояние.

Умные друзья — это прекрасно. Но иногда от них хочется чуть менее точных метафор, потому что попадают без анестезии.

Я вернулась домой поздно. Почти в полночь. Специально потянула время: сидела у Марка, болтала ни о чём, гладила кофейную чашку, листала каталоги дизайнерских курсов, лишь бы не ехать в особняк, где стены давно знают о моём браке больше, чем я сама. Дом встретил меня тишиной и запахом высыхающей после потопа штукатурки. Иронично: мой брак тоже, похоже, пошёл пятнами.

Няня оставила записку на кухне: «Дети поужинали, Лиза кашляла, сироп дала, Гриша уснул с котом. Ужин в холодильнике». Я прочитала, поставила сумку и внезапно ощутила такую дикую, оглушающую усталость, что захотелось сесть прямо на пол. Вот просто здесь. Среди дизайнерской мебели, дорогого света и семейной катастрофы. Сесть и не шевелиться.

Но вместо этого я пошла в детские. Сначала к Лизе. Она спала, раскинув руки, как морская звезда, уткнувшись носом в плюшевого зайца. Потом к Грише. Этот обнимал мокро пахнущего Борю так, будто кот был последним гарантом стабильности во вселенной. Я поцеловала обоих и в этот момент почти возненавидела Демида заново. За то, что даже моя боль не бывает только моей. У неё всегда есть детские лица, тёплые лбы, молочные зубы и утренники.

В спальне было темно. Я включила бра у туалетного столика, начала расстёгивать платье и только тогда увидела его.

Демид сидел в кресле у окна. В расстёгнутой рубашке. Без пиджака. С бокалом в руке. Лицо в полутени. Выражение такое, будто он уже мысленно пережил три войны и одну казнь.

— Господи, — сказала я, вздрогнув. — Ты решил переквалифицироваться в маньяка? Так предупреждай хотя бы. У меня и без тебя пульс не стабильный.

— Где ты была? — спросил он вместо ответа.

Голос у него был ровный, но я слишком хорошо знала этого человека. За такой ровностью обычно скрывалось желание либо кого-то убить, либо что-то разрушить.

— У мужчины, который умеет задавать вопросы более вежливо.

Он поставил бокал на столик. Медленно. Слишком медленно.

— Я серьёзно.

— А я очаровательно легкомысленна. Что тебе нужно, Демид?

— Поговорить.

Я рассмеялась. Не зло даже. Скорее устало.

— Это теперь так называется? Измена, ложь, исчезновения, духи, ювелирка, а потом вишенка на торте — «давай поговорим»? Сильный ход. Очень мужской. Немного поздноватый.

Он встал. Подошёл ближе. Я инстинктивно запахнула халат, хотя была ещё в платье. Просто тело помнит угрозу быстрее головы.

— Я хочу,