После нас ничего не осталось - Даша Черничная

А я выскажу ему все, что у меня в душе.

Чем больше времени проходило, тем яснее я понимала, что это не поможет. Не принесет облегчения. Да и в целом мечтать о таком диалоге довольно бессмысленно.

Мне есть что сказать Илье, но делать я этого не буду. Его ничто не проймет — судя по ненависти в его глазах, правду он так и не узнал.

— Что молчишь? — он смотрит на меня, наверняка ожидая слез, раскаяния или же покорности в ответ на его слова: «Да, Илья, я никто».

Но в моих глазах нет ничего, там все выжжено болью.

— А ты задал мне вопрос?

Лазарев раздувает ноздри. Наверняка мои слезы его осчастливили бы.

— Разве ты не давала клятву Гиппократа?! Как тебе спится от осознания того, что моя дочь могла умереть из-за тебя?

— Я больше не нейрохирург и не имею права оперировать, — отвечаю бесстрастно. — Никого. В том числе и твою дочь.

Илья усмехается, все в его лице напряжено, начиная от взгляда и заканчивая челюстью и губами, которые он с силой сжимает.

— Разучилась работать скальпелем? — выплевывает насмешливо.

— Разучилась, — отвечаю просто.

Он склоняет голову набок, пронзая меня темным, леденящим душу взглядом.

— Что же случилось в жизни такого нереального нейрохирурга, как ты? Отчего пришлось уйти из профессии?

И снова эта насмешка, словно моя жизнь для него — мусор под ногами.

— Я не уходила из профессии. Я по-прежнему врач. — Выдерживаю его напор, не ломаюсь под ним, сотрясаясь в диком мандраже от страха, и это бесит Лазарева.

Знаю, он ждал другого. Пресмыкания. А возможно, и мольбы о том, чтобы быть услышанной.

Ведь именно это он видел последний раз, вышвыривая меня из своей жизни. Меня в слезах и с мольбами на устах. Я просила его поговорить со мной, стоя на коленях перед наглухо закрытыми трехметровыми воротами уособняка Лазаревых.

Я знаю, он видел меня.

Через камеры смотрел на мое унижение, но так ничего и не сделал.

— Я задал тебе вопрос, Тамара. Почему ты больше не хирург?

Моя маска падает.

Я складываю руки на груди, чтобы унять в них тремор, и спрашиваю с мрачной усмешкой, полностью копируя его интонацию:

— Этот вопрос тебя волнует больше, чем вопрос о том, что случилось с твоим сыном?

Теперь уже маска падает с лица Ильи. Он дергает шеей, словно пытаясь сбросить тяжесть с плеч.

— Меня не интересует этот ребенок, потому что ко мне он не имеет никакого отношения.

Чего я ожидала?

Чего хотела добиться этим вопросом? Очевидно, что он поверил не мне.

— Отправь своих ищеек, пусть они дают тебе ответы на твои вопросы. Ты же так любишь это делать, — криво улыбаюсь, — собирать информацию через своих людей.

Илья сохраняет каменную маску на лице.

— Я задал тебе вопрос.

— Очень вовремя, — хмыкаю. — Я не буду отвечать на твои вопросы, Илья. Хочешь, пробей меня. Хотя о чем я, ты уже пробил, раз стоишь тут.

— Ты этого хочешь? Чтобы я выпрашивал у тебя ответы? — выплевывает зло.

— Все, чего я хочу, это чтобы ты убрался из моей жизни. Раз и навсегда, — произношу ледяным тоном, не отводя взгляда.

Звучит характерный звук открывания двери, из подъезда выходит местный алкаш — Леха.

— О, Томка, здорово. Есть рубль? На бутылку не хватает.

— Прости, нет налички, — отвечаю, не сводя взгляда с Ильи.

Леха подходит к нам и чешет неопрятную отросшую бороду.

— Че за фраер, Том? Наподдать ему?

Леха бывший охранник. Он пьян, обычно не буянит, но периодами его тянет геройствовать.

Илья переводит на него презрительный взгляд.

— Ничего не надо, Леша. Спасибо, — мягко отвечаю.

— Ты только свистни, — шатаясь, уходит.

Лазарев качает головой, с пренебрежением окинув меня взглядом.

— Да, Тамара. Ты точно на своем месте, среди подобного тебе сброда.

Он разворачивается, а я, не дожидаясь его ухода, залетаю в подъезд и только тут позволяю себе поддаться эмоциям и скатиться по грязной, много лет не крашенной и не мытой стене.

* Тамара *

Десять лет назад

Босиком иду по кромке бассейна. Солнце припекает, и я поправляю шляпу.

На мне легкое льняное платье, в котором не жарко.

Весна радует теплыми деньками уже в мае — лето пришло авансом, согревая нас.

Обычно я встречаю своего мужа дома, но сегодня мне не усидеть на месте.

Когда я слышу звук отъезжающих ворот, босиком тороплюсь навстречу Илье.

Он открывает заднюю дверь машины и выходит.

Суровое выражение лица при виде меня сменяется на счастливо-расслабленное. Илья берет курс на меня, идет, прибавляя шаг.

Его люди тактично отворачиваются, а я бегу навстречу мужу, и он подхватывает меня на лету. Шляпа падает на землю, мои волосы треплет теплый ветер, наполненный запахом цветущей акации.

Беру его колючее лицо в руки и оставляю на нем много-много поцелуев.

Илья тихо смеется и расслабленно улыбается, заглядывая мне в глаза.

Умеет он смотреть так, что почва уходит из-под ног. Ласково, нежно, внимательно. Никогда и никто так не смотрел на меня, как он.

— Я скучала по тебе, — говорю шепотом.

— У тебя же выходной, надо было выспаться, а не скучать.

Качаю головой и шепчу:

— Не могу спать без тебя.

Илья смеется тихо, так, что никто, кроме меня, не слышит.

— Пойдем в дом, покажешь мне, как скучала, — роняет властно, и его взгляд меняется, заволакиваясь пеленой страсти.

Подхватывая меня под попу, муж заносит меня в дом.

— М-м, какие божественные запахи, — задевает губами мое ухо, и у меня по коже разгоняются мурашки.

— Я приготовила говядину. Накрывать на стол?

— Позже, — он смотрит мне в глаза, но взгляд его проникает в самую душу. — Я тоже скучал по тебе.

Илья уезжал на два дня с отцом в Москву, а без него в этом большом доме находиться невыносимо. Охрану я не вижу, но знаю, что она есть, собаки преимущественно на улице.

В такие дни я стараюсь проводить время на работе, с пользой, так сказать.

Я обхватываю Илью за шею и прижимаюсь