Иван Кратт - Остров Баранова

Однако утром попрежнему держался мороз, мокрые ветви обледенели, на подоконнике наросли сосульки. Зато было тихо, светло. Временами сквозь высокие уплывающие облака синело чистое небо. Наташа покормила бурундучка, надела легкую парку, новые мокассины, вышла из хижины. Весна отступила, но была уже не за горами. Звенели пичуги, весело хрустел под ногами лед.

Побродив по лесу, девушка направилась к морю. Она не была там с начала шторма. Океан был светел и пуст. Серо-зеленые волны еще бороздили равнину, но буря уже давно утихла. На горизонте синела полоса открытого неба.

Неторопливо ступая по мерзлому, ломкому мху, девушка поднялась к своему любимому месту на обрывистой скале. Отсюда хорошо видны бухта, неумолчные буруны, выгнутый песчаный берег, далекие лесистые острова. Но поднявшись на первый уступ, она остановилась. Внизу почти возле самого утеса, на острых береговых камнях, вдававшихся в море, лежало разбитое судно. Раскачивались оборванные снасти, висел на них обломок реи, треснуло и плотно засело на рифах выпяченное, облепленное ракушками брюхо корабля. Рядом билось о камни и вновь отплывало изуродованное человеческое тело.

Девушка притихла. Она уже видела однажды такое судно, потерпевшее крушение в соседней бухте. Отец тогда долго хмурился и сразу увел ее с берега. Теперь отца не было... Наташа постояла, подумала, затем решительно спустилась вниз.

Суденышко лежало так близко, что она разглядела его изломанные борта, лопнувшую палубу и корму, клок паруса, застрявший между досок, рваную пробоину. На песке опутанный водорослями валялся второй утопленник. Половина одежды на нем была сорвана волнами, голые ноги подогнуты. Острым серым пучком торчала вверх смерзшаяся борода.

Наташа забыла даже перекреститься. Задумчивая, серьезная, стояла на берегу. Живя у индейцев, она привыкла к убитым, но не могла привыкнуть к чужому горю. Долго будут ждать жены мужей, дети отцов... Неторопливо набрала мерзлых водорослей, листьев морской капусты, прикрыла мертвеца. Маленьким ножом, который всегда носила у пояса, хотела откопать камень, чтобы положить сверху, и вдруг подняла голову, прислушалась. Из-за кустов лозняка донесся негромкий стон.

Быстро раздвинув заросли, Наташа увидела третьего человека. Он лежал на боку, медленно шевелил рукой, словно хотел встать. Сквозь продранный кафтан на правом плече виднелась темная запекшаяся рана.

Наташа попробовала его поднять, но не смогла. Тогда она, не раздумывая, скинула с себя парку, укрыла раненого и, вздрагивая от холода, — на ней остались только штаны, — принялась добывать для костра огонь.

Океанские пути сходились у Кантона, и торговля с Кантоном росла. Там, где Тчу-Кианг распадается на два притока, флаги всех наций пестрели на рейде. Дальше, за Вампоа вход европейским кораблям воспрещался. Сотни джонок, сампанов, рыбачьих лодок покрывали воду, шуршали тяжелые тростниковые паруса. Чай, хлопок, рис, шелк, дерево, пряности южных морей, драгоценные камни, меха, жемчуг, золотой песок, опиум... Кантон продавал все, что продавалось, Кантон покупал все, что даже не продавалось.

За громадными верфями в самом предместье, за пловучим городком, составленным из лодок, крытых холстиной и камышом, за свайными постройками начинался город. Дома и лавки с террасами и галлереями, перекинутыми через улицы, великолепные здания иноземных контор — голландцев, французов, венецианцев, португальцев и англичан.

Кусков был в Кантоне уже второй раз. Несколько лет назад он ходил на компанейском судне сюда из Охотска, привозил чернобурых лисиц и песцов. Шел слух, что в Кантоне дадут за них хорошую цену. Китайцы не только дали высокую цену, но поставили в сухой док потрепанное бурей суденышко, заново проконопатили, сменили почти весь такелаж. Две недели прожил Иван Александрович у почтенного господина Тай-Фу, бывавшего даже в Санкт-Петербурге.

В садике, за невысоким двухэтажным домом, среди заботливо и тщательно возделанных цветочных клумб, Тай Фу угощал русского терпким душистым жуланом — чаем, не поступавшим в продажу, на особых блюдечках слуги приносили сушеных земляных червей, соленую рыбу, сою, нежное мясо из плавников акулы. Чай подавался в тонких, прозрачных чашечках с крышками, чтобы не уходил аромат. После странных, непонятных яств Кусков с облегчением пил этот крепкий напиток.

Хозяин сам подавал ему чай, жестом командовал слугами. Строгий и важный, в черной кофте с железными пуговицами поверх длинной туники, темной шелковой шапочке, из-под которой висела тонкая коса, в тяжелых тибетских очках, Тай-Фу был похож на ученого. Он сидел под высокой плюмерией, розовые цветы нежно просвечивали на солнце, рябая тень от узких глянцевых листьев падала на желтоватые страницы книги.

Кусков с любопытством глядел на жирные иероглифы. Читать он умел, но эти знаки его удивляли. В книгах Баранова таких не видел. К китайцу он почувствовал еще большее уважение. Спокойный и сдержанный Тай-Фу не был похож на крикливых купцов предместья, на хитрых и чванных российских негоциантов. Через переводчика хозяин подробно расспрашивал о России, о делах Компании, о Баранове, про которого много было разговоров в Кантоне, интересовался торговлей мехами.

— Русские наши соседи по земле, — сказал он однажды, когда в саду зажгли большие бумажные фонари. — Божественный император простирает свою милость на ваших людей...

Он послал подарок Баранову — древний воинский шлем с золотыми насечками, Кускову подарил меч. На быстроходной, десятивесельной джонке проводил корабль до выхода в море.

Прибыв вторично в Кантон, Кусков уже уверенно заявил начальнику таможен, что у него поручитель Тай-Фу. По новым законам капитан европейского судна должен выбрать себе такого поручителя, отвечающего за корабль и за все торговые сделки.

«Ермак» и «Нутка» подошли к Вампоа на исходе дня. Рейд был забит кораблями и лодками, за береговыми холмами садилось потухавшее огромное солнце. Белые домики, паруса, узкие просветы открытой воды казались пурпурными. Резче, отчетливей обозначились островерхие крыши пагод, темнели сады. Гомон и крики, плеск весел, стук выгружаемых товаров, звон колоколов, отбивающих склянки, висели над рейдом, будоражили тишину наступавшего вечера.

Когда отдали якоря и маленькая «Нутка», похожая без парусов на простую байдару, качнулась рядом с «Ермаком», Кусков снял шапку, торжественно перекрестился... На двух жалких суденышках пересек океан, выдержал двенадцатидневную бурю.