Иван Кратт - Остров Баранова

За попытку взбунтовать гарнизон Наплавков два года просидел в одиночке Иркутской крепости и в двадцать восемь лет выглядел стариком. Он изменился, стал молчалив, замкнут. В Охотске след его потерялся, как, впрочем, многих других, бежавших в тайгу, завербованных на Аляску. Наслушавшись посулов вербовщиков, Наплавков снова начал мечтать. Он думал теперь о воинственных смелых индейцах, о вольной стране, о необозримых лесах, в которых можно жить, как хочется. Так очутился он на американских островах.

На Ситхе Наплавков понял, что мечты его — призрак. Баранов был не просто купцом и честолюбивым искателем славы, но умным правителем, бескорыстным и дальновидным государственным деятелем. С двумя-тремя сотнями людей Баранов управлял огромным краем, расширял торговлю, держал в повиновении многочисленные племена, помогал им, снабжал товарами, строил корабли и школы, отбивал нападения врагов, сам наносил удары.

И Наплавков смирился. Только в редкие минуты, когда смеялся, смех его был попрежнему детским. На Ситхе он продолжал служить гарпунщиком, оставаясь для всех простым, немного угрюмым китобоем. Лишь однажды Лещинский случайно подслушал, как он бормотал что-то по-французски, да зверобои приметили, что в стычках с индейцами Наплавков никогда не принимал участия.

...Шторм продолжался несколько суток. Охоту пришлось прекратить. Как только ветер стих, Наплавков распорядился починить байдары и взял курс на Ситху. За все время лова добыли только четырнадцать бобровых шкур. Нанкоку повезло немногим больше. Его партия промыслила двадцать взрослых бобров и двух медведков-детенышей.

Неудачный промысел ухудшил и без того трудное положение форта. Баранов сам распределял людей по работам, но люди трудились только в присутствии правителя. Стоило ему уйти, они ложились на землю и ни один надсмотрщик не мог заставить их взяться за топор или лопату. Алеуты не выезжали на лов, свежая рыба в крепость не поступала. Пришлось вскрыть ямы. Нанкок притворился больным и вдруг перестал понимать по-русски.

— Забыла, Александра Андреевич, — сказал он сокрушенно и заморгал веками. — Рыбка память скушала.

Правитель побагровел, но сдержался. Наказать он всегда успеет. Глядя на князька немигающими глазами, он отогнул полу кафтана, вынул из кармана медаль, отобранную у Нанкока, показал ему, затем снова спрятал и молча вышел из палатки.

Князек понял. Утром десятка полтора алеутов выехали ловить палтуса. Остальных даже Нанкоку не удалось уговорить. Магазины колонии пустовали, — ни водки, ни табаку все равно нельзя было приобрести.

Баранов приказал готовить судно, доставившее архимандрита. Решил сам ехать в Охотск. Временным правителем оставался Лещинский. Больше назначить было некого.

На «кошке» — так назывался низменный берег Ламского моря, — ссыльный вельможа Скорняк-Писарев заложил первый корабль. Это было в 1735 году. Казачье поселенье Охотск стало опорой Российских владений на краю матерой земли. Кухтуй и Охота — две речки размывали наносную косу из дресвы и мелких каменьев, рушили бревенчатый палисад, окружавший церковь Всемилостивого Спаса, полдесятка амбаров с казенным добром, дом коменданта — главные строения фортеции.

Порт заливало волной, талые снега превращали его в остров. Казаки и поселяне ездили по воду на лодках за десять верст. Высокие бары мешали корабельщикам подводить суда в бухту. Порт существовал на картах Адмиралтейств-коллегий, в списках департаментов, он был важной точкой Сибирского царства, названного так указом Екатерины. Но порта не было, казацкий острог оставался только острогом, глухим посельем обширной империи.

Россия росла, тянулась на восток — к великим водам. Американские Штаты признавали ее права, Британская империя считала союзницей. Три мировые державы нераздельно осваивали далекое море. Будущее принадлежало им, и даже войны в Европе не нарушали согласия на Востоке. Но события в Европе не давали возможности вплотную заняться колониями. В Охотске, как и во время Шелихова, не было гавани, догнивали строения. Летом на рейде корабли дожидались муссона по три недели, чтобы войти в устье реки. Таежная дорога строилась от Якутска до Маи уже не один год, но вырвала у топей и трясин только сотню верст. Конские трупы устилали хребты и тундру, кони тащили всего по две вьючных сумы.

Провиант везли на Камчатку, на Алеутские острова от самого Иркутска. По восемь тысяч коней волокли груз для одного судна. Скорбут и другие болезни не покидали поселка, гнилая рыба да кислое тесто-бурдук служили пищей почти круглый год. Купцы продавали и другие припасы, но цены были доступны немногим. Тридцать рублей пуд коровьего масла, десять — пшеничная мука.

Ветры и сырость истощали поселян и казаков, кладбище было многолюднее порта. И все же по тропам, горам и тунгусским урочищам брели люди из-за Волги и Дона, из Санкт-Петербурга, Москвы и Калуги. Гулящие люди, монахи, беглые крестьяне, каторжники, ремесленники, разорившиеся купцы — все искали вольной, богатой жизни.

«Амур» стоял уже третьи сутки у входа в устье Охоты. Ветра не было, пора муссонов еще не начиналась. Сильное течение и мелкая вода мешала кораблю продвинуться ближе к берегу.

Над низкой косой, голой и каменистой, кричали чайки. Ни дерева, ни травы, ни куста. Бледное солнце висело над морем, медленно выгибалась волна.

Деревянные строения города казались пустыми и брошенными; серела маковка церкви с тусклым железным крестом; отблескивало посредине поселка болото. Лишь у косого амбара виднелись фигуры людей. Здесь было питейное заведение. Порой оттуда доносились крики, а потом все стихало, и снова Охотск засыпал. Ворочался только алебардщик, стоявший у полосатой будки Адмиралтейства, караульный солдат морской роты.

На рейде, кроме «Амура», кораблей не было. Казенный пакет-бот с неделю назад ушел на Камчатку, повез годичную почту, малый груз провианта. Возле дальнего мыса догнивал остов судна, разбившегося на барах.

Баранов снова спустился в каюту. Узкая каморка прибрана по-походному; на столе, под иллюминатором — пачки бумаг, обломки сургучных печатей, несколько серебряных медалей с квадратным ушком: орел на лицевой стороне, а на обратной — редкие широкие буквы: «Союзные России». Поощрение Санкт-Петербурга туземцам.

Правитель отодвинул перо, сел к столу. Неяркий свет падал сквозь круглое оконце на седую голову, пухлые кисти.

Во время длительного перехода из Ново-Архангельска Баранов писал письма, распоряжения по островам, обдумывал посылку судна для описи побережья Берингова моря, составлял список товаров, проверял счетные книги. Бурные ночи проводил у штурвала вместе с Петровичем, в штиль стоял на мостике. Всюду нужен хозяйский глаз.