Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Родоначальник всех Пентландов позировал в солидном возрасте восьмидесяти девяти лет: с доски взирал мрачный старик с плотно сжатыми губами, белоснежными волосами и проницательными, близко посаженными глазами. Такое лицо можно увидеть и сейчас в далеком полузабытом селении Плимутских братьев[26] где-нибудь в Суссексе; лицо человека, примечательного лишь строгостью в делах телесных и неколебимостью принципов, сводящихся к инакомыслию во всем. В восемьдесят четыре года он был изгнан за особое мнение из церковной общины, которую всю жизнь считал своей собственностью.

Рядом с ним висел портрет некоего Пентланда, который настолько ничем не отличился, что не оставил вообще никакой памяти о себе; за ним следовал надменный и хмурый Пентланд, объявлявший ведьмами чудаковатых старух и отрезавший уши миролюбивым квакерам в колонии, заложенной «на основе свободы вероисповедания».

Этот третий Пентланд в свои дни считался величайшим проповедником, прошагавшим всю Новую Англию с факелом веры в руке и поражавший грубую деревенскую паству столь дерзкими речами, что впечатленные его словами старухи умирали на месте от апоплексического удара, а беременные женщины рожали недоношенных детей. Сохранившиеся в записях проповеди характеризовали его как человека необразованного, а то и безграмотного, однако у него хватило энергии основать университет, а его слава как оратора и «пылающего меча Господнего» распространилась через невежественную и простодушную паству до самых глухих уголков далекой Англии.

Следующий Пентланд являлся старшим из двадцати детей (от четырех жен) проповедника, и было непохоже, что он чтил заветы отца, таким чувственным и охочим до земных наслаждений казался он на портрете – очень толстый, чуть ли не безмятежный, с пухлым алым ртом. Именно он заложил основы процветания, после чего семейство сделало первый шаг к «благородству», и этот путь теперь завершал согнувшийся над страницами «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива» Энсон. Тот Пентланд сколотил приличное состояние на оснащении кораблей приватиров, что занимались полупиратскими грабежами британских купцов; еще ходили темные слухи (Энсон предпочитал их игнорировать) о том, как он поднимал по триста процентов прибыли с одного-единственного корабля из Африки, полного черных рабов.

Дальше шли портреты двух Пентландов, принимавших участие в Революции, после которых следовало несколько малоизвестных представителей рода (именно среди них должен был бы оказаться отсутствующий в галерее Джаред); затем висел прославленный Энтони Пентланд, немало заработавший на торговых клиперах. Второсортный художник, не желавший предавать заветы реализма, изобразил чернявого силача (первого из темных Пентландов, в чьих жилах текла португальская кровь Савины), особенно искусно прорисовав бородавки на лице сего выдающегося пожилого джентльмена. На картине тот стоял в саду на фоне Пентланд-Хауса; сзади простирались луговые солончаки, а за ними по далекому океану на всех парусах шла «Семирамида», флагман его личного флота.

Возле него водрузили портрет отца старого Джона Пентланда – человека в черной одежде, с благочестивым лицом, роскошными черными волосами и массивной черной же тростью; это ему удалось еще больше возвысить семью, обогатившись на поставке обуви и одеял для солдат в Геттисбергскую кампанию[27], а также для армий близ Манассаса и Ричмонда. После этого род Пентландов бесповоротно стал считаться аристократическим, и портрет старого Джона Пентланда кисти Сарджента изображал мужчину средних лет, любителя псовой охоты, ведущего жизнь сельского джентльмена; в лице и осанке мужчины явственно читались сила и характер, а резкость его черт с годами преобразилась в горькую суровость старика, сидящего сейчас с книгой в свете лампы мистера Лонгфелло и смотрящего перед собой в пустоту, пока сын корпит над длинной историей рода.

Портретная галерея всегда производила впечатление на тех, кто приходил в Пентланд-Хаус впервые, показывая во всей красе семейство, которое никогда (кроме случая с драгоценностями Савины) не теряло своих денег, семейство, являвшееся опорой общества, семейство, где мужчины брали скорее богатых и домовитых жен, чем красавиц, семейство солидное, респектабельное, преисполненное достоинства. То было племя, славное добродетелями и мощью, пусть временами и проявлявшее нетерпимость и ханжество. Сейчас его представляли старый Джон и Энсон, а также мальчик, медленно умирающий в спальне на втором этаже рядом с комнатой Оливии.

Каждый вечер ровно в десять Джон Пентланд желал всем спокойной ночи и отправлялся к себе, а в одиннадцать Энсон, аккуратно сложив все на столе и убрав бумаги в соответствующие папки, говорил Оливии: «На твоем месте я бы не засиживался допоздна, ты ведь так устала», а потом оставлял жену и дочь вдвоем в комнате. Почти сразу после него с места поднималась Сибилла, целовала мать и шла по лестнице мимо портретов предков.

И только отправив их всех спать, Оливия чувствовала душевное спокойствие. Бремя исчезало, заботы, печали, тревожные мысли меркли вдали, и она сидела, откинувшись на спинку высокого старомодного кресла, с закрытыми глазами и прислушивалась к звукам ночи: легкому бормотанию ветерка в ветвях отцветшей сирени, скрипам, обычным для старых домов, а иногда к зловещей поступи мисс Иган где-то в северном крыле. Порой до нее доносился из конюшни голос Хиггинса, который ругался на рыжую кобылку, обходя стойла перед сном.

Вот и сегодня, после того как все ушли, Оливия открыла книгу и начала читать:

Сейчас женщина находилась в собственном мире, где отчего-то чувствовала себя хорошо, словно некогда жила там и теперь вернулась под тихим покровом ночи.

Пробило двенадцать; она закрыла роман, обошла все комнаты на первом этаже, потушила всюду свет, поднялась по лестнице наверх и задержалась у спальни сына, прислушиваясь к его слабому и неуверенному дыханию.

Оливия не ошиблась в своем предположении: Энсон действительно испытывал стыд за сцену после бала. Конечно, он не попросил прощения и ни разу не упомянул о случившемся. Он просто молчал об этом. Имя О'Хары не слетало с его губ вот уже несколько недель, вероятно, потому, что оно мгновенно напомнило бы ему тот внезапный оскорбительный выпад; впрочем, стыд также мешал Энсону донимать жену по поводу соседа. И он так никогда и не узнал, что, несмотря на доходящую до ненависти к мужу обиду за своего отца, Оливия находила извращенное, чисто женское удовольствие в воспоминании о его внезапной, пусть и секундной, но настоящей вспышке злости. На какое-то мгновение Энсон вдруг стал мужчиной, способным заинтересовать собственную супругу.

Однако