Том 1. Новеллы; Земля обетованная - Генрих Манн

Но как-то вечером она не отпустила его, да и сама никуда не собиралась уходить; села рядом, потом беспокойно вскочила, убежала к себе и опять вернулась. Он смотрел на нее с восхищением, как всегда, когда случай дарил ему возможность хоть минутку полюбоваться ею. Но на лице у Анны не было и следа той радости, которую обычно доставляло ей его восхищение.

Странно, она заговорила с ним так, будто думала не о себе, а как раньше — только о нем.

— Скажи, тебе никогда не приходило в голову жениться? — спросила она.

Что это с ней сегодня?

Чтобы выиграть время, он потупился и пробормотал:

— Теперь-то уж поздно. — Но про себя подумал: «Как могу я, когда…» И еще: «Беатриса!»

Ее взгляд уже потух, и она упавшим голосом сказала:

— Был бы ты женат, может, я в твоей семье нашла бы приют, когда у меня уже ничего не останется в жизни.

Он вскочил, воскликнул испуганно:

— Что с тобой?

Она замолчала, затем печально произнесла:

— Взгляни на меня, только посмотри хорошенько.

И так как она этого хотела, он посмотрел на нее и увидел все.

Она не накрасила губы, не напудрила лицо, не подвела глаза, платье висело на ней, словно с чужого плеча.

И вдруг она предстала перед ним, лишенная ореола и перенесенная в будни.

Глаза потускнели от разочарований и утрат, горечь и сарказм залегли складками вокруг рта, лоб усеян морщинами, как поле боя — трупами, видно было, что она измучена: ее лицо и тело было обезображено повседневной и нескончаемой борьбой за существование, борьбой за счастье. Так стояла она перед братом, а он все смотрел на нее, крепко стиснув руки.

Убедившись, что он все понял, она сказала:

— Да, много пережито за эти восемь лет.

Она произнесла это слабым, как у больного ребенка, голосом и провела руками по своим бедрам, касаясь их осторожно, словно они были изранены, или как бы отыскивая былую чистоту их линий.

Тогда брат порывисто привлек ее к себе, и, прильнув друг к другу, они заплакали.

Утирая слезы, она бросилась вон. В дверях, обернувшись, сказала:

— Завтра утром я уезжаю. Но ты можешь не беспокоиться!.. — Казалось, она заклинала его: «Верь мне, как я сама хочу этому верить».

Наступило утро, ее уже не было дома. Сидя в своей каморке при свете газа, он всеми силами старался заглушить в себе то, что знал, — ужасную правду.

Два дня спустя его вызвали в женскую клинику: она была мертва, его сестра мертва. Он пошел туда и еще раз, последний раз склонил седую голову перед ее неугасимой красотой.

Гроб медленно вынесли. На улице какой-то незнакомый человек протянул брату руку. Это был ее первый возлюбленный, тот самый, чье лицо и шаги когда-то казались брату воплощением ее судьбы. Бедная судьба, какой у тебя замученный вид!

Несмотря на хмурое утро, на улице собралось много народа. И среди разговоров брат услышал: «Она была попросту…»

Он не обернулся на эти слова, а только подумал с чувством высокомерной жалости: «Ничего-то вы не знаете!»

Огороды ее дяди Надзарри Умберто начинались сразу же за монастырем Святой Агнессы. Дядюшка был статный, цветущий мужчина. Но когда на него, бывало, найдет, белокурая, нежная и такая грациозная Линда спасалась лишь благодаря проворству своих ножек. А сад был огромный и уходил в расстилавшиеся позади поля.

Иной раз, когда Надзарри начинал приставать к малютке, за нее вступалась его супруга синьора Амелия; она появлялась на пороге дома и оттуда осыпала муженька всевозможными и, уж конечно, не ласкательными словечками. Явиться лично на место преступления мешал ей вес собственного тела. У этой грузной женщины было доброе сердце, и она никогда не вымещала на Линде свои супружеские невзгоды. Наоборот, от души жалела ее и предостерегала мужа, что он натворит еще немало бед из-за своей проклятой похоти.

Но он и слушать не хотел. Сопротивление девушки только еще больше разжигало его неистовую страсть, и он преследовал ее как безумный, особенно в часы, когда над деревней спускались сумерки. И тогда соседи видели, как Линда, маленькая и легкая, летучей мышью проносилась над землей и вдруг исчезала под ней. Надо вам сказать, что почва в тех местах вся изрыта потайными ходами, которые ведут к древним катакомбам; в них нелегко отыскать того, кого ищешь, хотя порой случается найти того, кого и не искал и кто бежит дневного света. Надзарри в таких случаях вынужден был караулить снаружи, пока Линде заблагорассудится выйти. Говорят, ему пришлось однажды прождать целых двое суток. Девушка была в таком страхе, что заблудилась в подземелье и вышла чуть живая от голода.

И тогда лопнуло терпение доброй тетушки Амелии. Они с Линдой до тех пор уламывали Надзарри, пока, наконец, тот не согласился отпустить девушку в люди. Линда нанялась служанкой в Риме, и уж он позаботился о том, чтобы хозяевами ее были люди строгие и чтобы в доме не было молодежи.

Дворец графини Маринетти находился на виа Арджентина, и она жила в нем одна со своей горничной и экономкой Боной Кикетти, столь же престарелой, как сама графиня, и так же нуждавшейся в помощнице; этой-то помощницей и стала теперь Линда. Она пришлась по душе обеим старушкам, и всякий раз, когда являлся дядюшка Надзарри — он дважды в неделю доставлял им овощи, — ему неизменно отвечали, что за Линдой не замечено ничего дурного. Она выходит из дому только по делу и днем, а в доме у них никогда не бывает мужчин.

Но в один прекрасный день добрым старушкам все же пришлось увидеть у себя мужчину. То был разносчик угля Альдо Канта из Монтереале в провинции Аквила, откуда была родом и Линда, и ему только что минуло восемнадцать лет. Он нес кошелку с купленной ею растопкой и проводил ее до самого дома.

Во второй раз он уже поднялся с ней наверх