Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
Лицо Сабины неожиданно просветлело, словно она совершила великое открытие.
– Так я и думала, – выпалила она и быстро ушла, чтобы продолжить свое «пристальное наблюдение».
Она спросила про Хиггинса, потому что тот никак не выходил у нее из головы; он производил странное, невнятное впечатление, беспокоящее ее ум, привыкший к точности и ясности. Сабина никак не могла понять, почему из всего калейдоскопа лиц на балу она выбрала именно этого человека. Он не принадлежал к их кругу, а был просто слугой, смотрящим в окно на чужой праздник, однако она выделила его, то есть того, кого ранее не замечала, и для нее он стал самой яркой и запоминающейся фигурой этого вечера.
Вот что случилось чуть ранее: Сабина стояла в эркере отделанного красными панелями старинного кабинета и на мгновение повернулась к окну полюбоваться на далекие солончаки и море, лежащее за пастбищами, каждый камушек, каждое деревце и куст на которых были отчетливо видны в прозрачном воздухе Новой Англии, пронизанном лунным светом. И внезапно она, зачарованная безмолвной и бездвижной красотой луговых пустошей и далеких белых дюн, охваченная воспоминаниями двадцатилетней давности, поймала себя на мысли: «Тут всегда было так – довольно красиво, но сурово, и холодно, и бесплодно, только я тогда этого не замечала. И вот я вернулась спустя два десятка лет, и надо же, мои родные места ничуть не изменились».
Сабина по-прежнему стояла у окна, и постепенно ей начало казаться, что за ней наблюдают. Кто-то шевельнулся среди кустов сирени, окутанных мраком… Листья слегка заколыхались, и женщина разом очнулась, вспомнив, кто она и где находится. Сабина напрягла зрение и сумела разглядеть приземистого коротышку, чье бледное лицо маячило между ветками, пока он внимательно рассматривал танцующих внутри дома гостей. Сабине сделалось не по себе, по коже побежали мурашки, однако она быстро узнала необычное, изборожденное ранними морщинами лицо Хиггинса, конюха Пентландов. Она, наверное, раз десять сталкивалась с ним, почти не замечая, но теперь разглядела с удивительной ясностью и поняла, что больше не забудет этого странного человека.
На нем были неизменные бриджи для верховой езды и хлопковая рубашка без рукавов, открывавшая короткие и волосатые мускулистые руки. Кривые ноги крепко упирались в землю, так что казалось, будто он врос в почву… как старая яблоня, роняющая озаренные луной листья на темную лужайку. Все это было весьма неприятно, словно (подумалось ей позднее) за ней тайком наблюдал хитрый зверь.
А затем он внезапно шагнул назад, робко укрывшись за ветвями сирени… как фавн.
Оливия с улыбкой смотрела вслед Сабине, догадываясь, куда та направляется. Она пойдет в старый кабинет и, сидя в уголке, будет притворяться, что интересуется свежим выпуском «Меркюр де Франс»[6] или какого-нибудь модного журнала, а на самом деле станет внимательно присматриваться и прислушиваться к тому, как старик Джон Пентланд и несчастная, побитая жизнью старушка миссис Соумс играют в бридж с парой своих ровесников. Оливия не сомневалась в желании Сабины разворошить прошлое. Сабине не нравилось прикидываться, подобно остальным Пентландам, будто между хозяином дома и его гостьей никогда ничего не было. Она хотела докопаться до сути, выяснить правду. Правда, одна только правда – вот что всегда волновало Сабину.
Оливия вдруг ощутила короткий, кружащий голову прилив теплого чувства к этой резкой и суровой женщине – чувства, в котором она никогда не осмелится признаться Сабине из-за презрения последней к всяческим сантиментам и неумения изящно принимать их проявления; но вместе с тем Оливия надеялась, что Сабина знает, как она ее любит, хотя и застенчиво молчит об этом, как молчит свекор, который, безусловно, тоже уверен в ее любви к нему. Для этих двоих говорить о столь простых чувствах, как привязанность, было невозможно.
Когда Сабина вернулась в Дарем, Оливии показалось, что ее собственное существование стало чуть менее пустым и безысходным. В Сабине была некая особая уверенная сила, коей здесь так не хватало всем, за исключением разве что Джона Пентланда. Сабине удалось что-то понять про жизнь и благодаря этому освободиться… от всего, кроме ужасной преграды из напускной холодности.
Мысли Оливии были прерваны очередной группой уходящих гостей; грусть с ее лица мгновенно слетела, уступив место безупречной, преискуснейшей веселости. Оливия улыбалась, мурлыкала: «Доброй ночи, жаль, что вы нас покидаете», или: «До свидания, я так рада, что вечер вам понравился». Она перешучивалась с дурашливыми стариками и подбадривала скромную молодежь, опять и опять повторяя привычные фразы. Люди уходили, приговаривая: «Что за прелесть эта Оливия Пентланд!»
Но как только за человеком закрывалась дверь, Оливия сразу про него забывала.
Гости покидали дом один за другим… потом сложили инструменты и ушли прочь темнокожие музыканты… и наконец появилась Сибилла в узком светло-зеленом платье, застенчивая и печальная, немного бледная от усталости. Увидев дочь, Оливия ощутила гордость. Сибилла была самой милой девушкой на этом балу, не самой бойкой, но самой нежной и прекрасной. Она унаследовала от матери спокойную красоту, которая оставляла после себя незримый шлейф, даже когда Сибилла уходила. Никто не назвал бы ее шумной, мужеподобной или вульгарной, как суфражистки; к тому же она, в отличие от ровесниц, не злоупотребляла румянами и помадой и не стремилась походить на светских львиц. В Сибилле уже ощущалась неподвластность времени, окутывающая истинную леди, к какому бы поколению та ни принадлежала; в ней были тайна, мудрость и знание жизни, не идущие ни в какое сравнение с дешевой яркостью. Вместе с тем эта холодная и уравновешенная красота могла отпугнуть. Юноши, привыкшие называть сверстниц «подружками» и «старушками», терялись рядом с преисполненной внутреннего достоинства девушкой, похожей в своем светло-зеленом наряде на неприступную лесную нимфу. Оливия немного волновалась из-за этого, опасаясь, что дочь не будет счастлива и даже больше – никогда не познает настоящей радости, которую сама Оливия всю жизнь искала, да так и не нашла. Оливия, видя в Сибилле себя, оглядывалась назад с высоты собственного опыта в надежде стать путеводной звездой для юного создания и находиться рядом, пусть и чуть в стороне, направляя девочку по тропам не столь бесплодным, как те, что достались ей. Сибилла была просто обязана влюбиться в человека, который сделает ее счастливой. Обычно девушкам с деньгами это не настолько важно; если их брак не удастся или наскучит им, они смогут развестись и попытаться еще раз, ибо таков закон их вселенной. Но для