Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Эта забавная сцена объяснила пленницам любопытную черту из нравов чеченского сераля. Они узнали, что приличие не позволяло Кази-Махмату не только жить, но и встречаться с женой в одной комнате во все время, пока они были в гостях у отца. Поэтому-то Кази-Махмат и жил в отделении своих сестер и бабушки, а Каримат оставалась в других отделениях сераля; поэтому же Каримат даже и днем не хотела идти на приглашение старой Баху и не поддавалась насильственным мерам, принятым против нее сестрами Кази-Махмата.
Вникая в эту черту чеченских приличий, можно объяснить ее чистотой и стыдливостью нравов. Но едва ли это будет справедливо и едва ли не вернее будет истолковать описанную нами черту тем, что г-жа Дрансе называла: «De la pruderie qui masque la nudité de l'impudeur et qui met à tort des points sur les i… «[112].
В этот же день, перед вечером, Каримат прислала сказать пленницам, что она очень желает видеть дагерротипный портрет князя Давида (присланный княгине Анне Ильиничне еще в начале ее плена вместе с разными другими вещами). Княгиня, со своей стороны желавшая видеть Каримат, поспешила сама отнести ей портрет. Каримат сидела в комнате Хаджи-Ребиль. Когда вошла княгиня, Каримат, занимавшаяся шитьем чевяков (то есть сафьянных башмаков) для ожидаемого Джемаль эд-Дина, встала со своего места, сделала два шага навстречу княгине, протянула ей руку и с развязностью, поистине изумительной в жительнице Чечни, сказала:
— Благодарю вас, что вы сами принесли то, о чем я вас просила; это доставило мне приятный случай с вами познакомиться. Я сама собиралась к вам, но боялась, чтобы вы не приняли моего посещения за пустое любопытство…
Княгиня не знала, чему более изумляться: языку ли дикарки, приличному только порядочной светской женщине, или величавой красоте ее. Речь и наружность Каримат заставили княгиню позабыть, что она еще в серале Шамиля. В первый раз здесь приветствовали ее по-человечески. Шуанет и Аминет, конечно, всегда показывали много расположения, но они не умели ни так говорить, ни так обращаться, как говорят и обращаются между собой женщины образованные и как говорила и обращалась к княгине жена Кази-Махмата.
Что касается ее наружности, то и она заслуживает особенного внимания. Каримат, по описанию княгини Анны Ильиничны, высока, стройна, с тонкой, но очень грациозной талией. У нее карие глаза, небольшой, прямой, острый нос, прекрасно обрисованный рот и превосходные зубы. К этим привлекательным чертам лица должно прибавить и другие, не менее приятные принадлежности ее наружности: густые и длинные черные волосы, черные брови и длинные ресницы, очень маленькие руки, белые, нежные, с тонкими пальцами и округленными, загнутыми вниз ногтями. Величавая гордость — общий характер целого, то есть всей описанной нами наружности.
Костюм Каримат по своему оригинальному изяществу вполне соответствовал красоте ее. На ней была надета очень белая тонкая рубашка, такая длинная, что даже лежала немного на земле и, к сожалению, закрывала собой ноги красавицы. Сверх рубашки был надет темно-малиновый атласный ахалух, подбитый зеленой тафтой и кругом отороченный атласной лентой того же цвета. Разрезные рукава ахалуха не сходились в разрезе, но были схвачены золотыми петлями и пуговицами. Такие же пуговицы были и на грудной части ахалуха. Из-под атласного рукава ахалуха виднелся длинный белый рукав рубашки, чрезвычайно грациозный для живописца. На голове черный шелковый платочек с красными каймами, а над ним белая кисейная вуаль, прихотливо развевавшаяся или ложившаяся приятными складками. В ушах красавицы были такие же серьги, как и у жен Шамиля, то есть в виде полумесяца, но только у Каримат они были золотые и украшенные дорогими каменьями, тогда как у жен Шамиля серебряные и без всяких дорогих украшений.
Каримат и княгиня сели, весьма скоро познакомились и завязали разговор (через переводчицу).
— Понимаете ли вы по-грузински? — спросила княгиня.
— Понимаю, но стыжусь говорить, — отвечала Каримат. — Меня еще маленькую родные взяли из Тифлиса, где мы жили с моим отцом и матерью.
— Матушка ваша жива еще?
— Нет, она умерла несколько лет назад.
Дальнейший разговор касался бедственного странствования княгинь из Кахетии, потом Каримат говорила разные пустые, но приятные вещи, приятно выраженные.
Княгиня решительно воображала себя в гостиной порядочной женщины и не могла понять, откуда в Каримат столько умного такта и привлекательной развязности.
В самом деле, это явление почти непонятное и только отчасти может быть объяснено натуральным внушением хорошей породы, или, как у нас по-русски выражаются, расы, либо влиянием на воспитание Каримат отца ее, проведшего всю свою молодость в соприкосновении с русскими и их европейскими нравами. Не может быть, чтобы существование в Чечне такой женщины, и притом в лице жены Шамилева преемника, осталось без благодетельного влияния на него, а через него и на нравы будущих его подвластных!
Беседа княгини Чавчавадзе с интересной Каримат, к сожалению обеих, была прервана служанкой Шуанет, которая, будучи нездорова, приглашала к себе княгиню, чтобы провести с ней последний вечер. Впрочем, Каримат не рассталась с княгиней, а пошла вместе с ней к Шуанет. Туда же вскоре пришли княгиня Варвара Ильинична и княжна Баратова. Шуанет то радовалась освобождению пленниц, то говорила сквозь слезы:
— А уж я — никогда!
Собеседницы занялись приготовлением чалмы на чеченскую шапку маленького князя Георгия Орбелиани. Вдруг Каримат заметила, что курпеи на шапке не довольно пушисты и что его надобно взбить повыше, и с этими словами встала, взяла в одну руку тоненький хлыстик, а в другую детскую шапку и принялась ее взбивать хлыстиком. В этом занятии и в этой позе она была так дивно хороша и так грациозна, что княгини впились в нее изумленными взорами и горько пожалели, что не могли нарисовать портрет красавицы. Но ни сама красавица, ни все ее окружающие, разумеется, не понимали этого торжества красоты.
Разговор принял грустный оборот.
— И вот вы уйдете, забудете о нас! — меланхолически говорила Шуанет. — Там, у себя, вы будете жить по-прежнему. Но мы… мы