Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Вы через Исай-бека просили имама, — продолжал Кази-Махмат, — чтобы наши войска не делали выстрелов из ружей или орудий, когда брат мой присоединится к нам. Имам обещает это исполнить, но и вас он просит о том же, чтобы не напугать княгинь и детей.
Вслед за тем князь приблизился к пленницам, но не узнал их, потому что они были под покрывалами. Примечательно, что, встретившись в эту минуту, ни князь, ни пленницы не могли ничего сказать друг другу и оставались как бы в оцепенении.
Между тем Джемаль эд-Дин обнимался с братьями и прощался с русскими офицерами. При этом случае барон Николаи подарил ему свою шашку и, шутя, сказал:
— Смотри же не руби ею наших.
— Ни наших ни ваших, — отвечал совершенно расстроенный и растроганный молодой человек, принимая подарок.
Затем Джемаль эд-Дин, Кази-Махмат, мюриды, обмененные горцы, арбы с деньгами, Грамов и двое русских офицеров (и два юнкера) направились к Мичику и вскоре смешались с толпой, а князь Чавчавадзе, освобожденные пленницы и барон Николаи остались на месте обмена.
Княгини откинули свои покрывала, но и они, так же как и князь, в эту торжественную минуту свидания не находили ни слов, ни движений для выражения своих чувств. С обеих сторон это было какое-то онемение, как будто они еще только вчера виделись и между ними не было страшной восьмимесячной разлуки…
— Здравствуй!..
— Здравствуй!..
Вот все, что они были способны сказать друг другу.
После того князь подал руку жене и княгине Орбелиани и повел их к экипажам. Дорогой и по приезде в Куринское то же самое оцепенение с обеих сторон продолжалось несколько часов сряду, то есть до той минуты, когда, наконец, после совершения всех священных и общественных обязанностей князь и пленницы остались одни, без посторонних свидетелей. Тут только последовал полный, ничем не сдерживаемый, не изобразимый взрыв радости…
Не беремся описывать того, что неописуемо, но приведем две-три небольшие, едва заметные черты, которыми нам, право, не знаем почему, хочется заключить эту последнюю главу — главу счастья…
По окончании благодарственного молебствия в церкви Куринского укрепления пленницам были поданы просвиры: это обстоятельство, столь, по-видимому, обыкновенное, привело в совершенный восторг страдалиц, так долго лишенных всякого участия в обрядах своего вероисповедания!
За обедом княгини плакали от счастья, когда увидели, с каким предупредительным вниманием князь и другие участники обеда старались им услуживать: они так давно не встречали ничьего внимания!
Папиросы, закуренные после обеда, приводили их в восхищение…
Так ново, так отрадно было им возвращаться к каждому маловажному обстоятельству или обычаю их прежней жизни!
Эпилог
Мы, однако ж, не вполне окончили бы свой рассказ, если б ничего не упомянули о последней поездке усердного Грамова к Шамилю, а также и о том, чем ознаменовалось для наших пленниц первое время их освобождения и что последовало в жизни других, второстепенных участников нашей истории.
Сделаем же это в виде романтического заключения, или классического эпилога.
Едва только Джемаль эд-Дин, Грамов и их спутники успели переправиться через Мичик, как уже были окружены любопытной, но почтительной толпой горцев, спешивших увидеть старшего сына своего имама. Некоторые из них целовали его руку.
Шагах в двадцати от того места, где оставался Шамиль, Джемаль эд-Дин был встречен казначеем Хаджиевым, который держал в руках узел с горской одеждой и объяснил, что Шамиль желает увидеть своего сына не иначе как в одежде его родины.
Когда Грамов перевел Джемаль эд-Дину слова Хаджиова, молодой человек не мог воздержаться, чтобы не воскликнуть:
— Ах, что это за странное требование! Но как же я тут буду переодеваться? Из отряда все видно… а там дамы!..
— Ничего, — заметил Грамов, — мы отойдем вон туда, под дерево, и там переоденемся.
Нужно было покориться необходимости. Наши всадники отъехали к дереву, составили из себя ограду для переодевавшегося Джемаль эд-Дина, и через четверть часа он явился их взорам в прекраснейшем горском костюме и оружии[137]. Последнее было все в серебряной, вызолоченной оправе, так же как и сбруя прекрасного вороного коня, которого тут же подвели ему.
Джемаль эд-Дин ловко вспрыгнул на коня и шагом поехал к отцу, сопровождаемый своими спутниками. Не доезжая шагов десяти до Шамиля, все спешились. Джемаль эд-Дин приблизился, поклонился и был принят в объятия сидевшего отца.
Объятия были продолжительны и не лишены трогательности; по крайней мере у самого Шамиля по щекам и бороде струились слезы.
По миновании первых движений радости Шамиль обратился к присутствовавшим при этой сцене и с видимым умилением сказал:
— Благодарю Бога, сохранившего мне сына, государя, возвратившего его мне, и князей, хлопотавших о его возвращении! Благодарю и тебя, Исай-бек, за твою хорошую службу.
Потом, заметив возле Грамова двух русских офицеров и двух юнкеров, Шамиль спросил, кто они.
Грамов, прежде того впопыхах не заметивший их присутствия, был затруднен ответом и потому не назвал их по имени, а только сказал, что это адъютанты барона Николаи, прибывшие для того, чтобы с надлежащей почестью проводить Джемаль эд-Дина и представить его имаму. Шамиль отвечал:
— Благодарю их… О русских я думал иначе. Теперь изменяю о них свое мнение.
Офицеры спросили Джемаль эд-Дина, могут ли они проститься с ним по-русски?
— Отчего ж нет? — отвечал Джемаль эд-Дин и бросился обнимать их.
При этом зрелище Шамиль вторично прослезился и, быть может, желая уничтожить в своих приближенных невыгодное впечатление, которое могла произвести на них эта короткость его сына с гяурами, заметил, обращаясь ко всем окружающим:
— Вероятно, они были близкие товарищи сына…
Потом поднялся со своего места, приветливо простился с офицерами, а Кази-Махмату приказал взять сто человек мюридов и проводить русских до их отряда, а между тем остановил при себе Грамова и сказал ему:
— Любезный Исай-бек! — услуги твои я ценю и буду помнить; дети мои и ближние тоже их не забудут. Если тебе или твоим родственникам случится попасть в плен, то знай, что вы будете немедленно освобождены. Говорю это при моих ближайших наибах. Теперь со мной нет ничего, чтобы подарить тебе на память, но я пришлю тебе и надеюсь, что ты примешь[138].
Грамов откланялся и поехал в обратный путь, но прежде был обнят Джемаль эдДином, который при этом случае поручил передать поклон всем знакомым, благодарить их за дружелюбный прием, а князю Г. Орбелиани передать искреннее сожаление, что ему не удалось с ним познакомиться.
Грамов, сопровождаемый несколькими стариками из мюридов, догнал отряд за полверсты до Куринского, снова поздравил князя Чавчавадзе