Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Оставалось определиться, как и куда бежать до наших гарнизонов. Тут вышло между нами несогласие: некоторые решились направиться к Герзель-аулу, другие к Внезапной; я же предпочитал для себя дальнюю и окружную дорогу через андийские и гумбетовские горы в Чиркей, рассчитывая, что горцы, узнав о нашем бегстве, скорее всего бросятся на первые две дороги, как на кратчайшие пути к нашим крепостям. Таким образом, мы разделились на три партии. Ко мне пристал рядовой Загорский и один казак. За направление к Герзель-аулу стоял А. К нему присоединился подполковник С. со своими двумя служителями, два казака, армянин и грузин. Казак Щедрин с двумя другими казаками брали направление к Внезапной. Согласившись в этом, мы бросили жребий, кому первому выйти из ямы. Жребий пал на меня и мою партию. Все было готово, мы ждали только удобного случая.
Настала ночь 22 июня, темная, бурная, дождливая. Мы слышали, как над нами капало с крыши, как сторожевые с ругательствами укрывались в караульне от дождя. Это время казалось нам благоприятным. Общими силами принялись мы дорывать остальную землю, и к полуночи наружное отверстие было пробито, свежий воздух дунул нам в лицо. Мы простились, благословили друг друга на столь опасное предприятие, перекрестились и начали выходить. На одной ноге раздвинул я кольцо, снял кандалы с нее и прикрепил к другой ноге, которую невозможно было освободить от цепи без ключа или других инструментов. Вся одежда на мне состояла из изорванной рубашки, исподнего платья и плохих сапог. Выйдя из ямы и пройдя Дарги, мы пошли по Андийскому ущелью и, приняв потом намного влево, вступили в дремучий лес. У каждого из нас было не более как по два хинкала; но, беспрерывно спотыкаясь и падая, переходя ужаснейшие овраги и пропасти, мы скоро растеряли весь этот скудный запас пищи.
Между тем дождь лил ливмя; в лесу нас обняла такая темнота, что не было возможности видеть на шаг перед собой. Мы остановились. С рассветом снова поднялись и направились на восток. Мы шли без дороги, то взбираясь по крутым подъемам, то сползая по обрывистым спускам; иногда принуждены были цепляться за ветвь дерева, раскачиваться и соскакивать на дно оврага или пропасти, а оттуда опять по деревьям, сучьям и ветвям подниматься вверх. Это измучило нас до крайности. Каждую четверть часа мы должны были останавливаться для отдыха. После полудня пошел в горах сильный град и поднялась страшная вьюга. Голод, стужа и усталость довели нас до совершенного изнеможения. Мы бросились на землю; настал вечер и с ним опять ужасная темнота, которая заставила нас провести и ночь на том же месте.
На другой день мы продолжали бегство наше, направляясь постоянно на восток и придерживаясь Андийского хребта. Голод мучил нас; утолить его было нечем. Мы принялись есть траву, а иногда попадалась нам горькая, полусгнившая черемша; мы с жадностью ели ее, но горло стало сохнуть и пухнуть; скоро открылось воспаление, которое мешало нам глотать даже воду. Кое-как дотащились мы до Мехельтинской дороги, идущей из Андии, спустились оттуда вниз, к ауховским лесам и реке Ямансу. Подходя к ней, мы вдруг увидели в близком от нас расстоянии стадо, которое пасли четыре мальчика. Скрыться от них уже нельзя было, и потому мы подошли к ним и, после обычных приветствий, сказали, что мы беглые солдаты и находимся у Ташов-Аджия; что в Андийских горах пасли лошадей его, которые разбежались; что мы слышали, будто эти лошади находятся теперь в деревне Альмак, и идем туда отыскивать их. Пастухи дали нам несколько хинкалов. С большим трудом и болью мы несколько утолили ими голод, мучивший нас, и пошли далее, как будто по дороге в сказанное селение. Этот случай сделал нас осторожнее. Я предложил товарищам каждому вооружиться хорошей дубинкой, чтобы защищаться в случае нападения на нас. Лучше уж умереть, защищая себя, чем лишиться жизни от рук Шамилева палача. И сверх того, при счастии и смелости, мы с дубинами в руках могли всегда справиться с несколькими горцами. Предосторожность оказалась неизлишней. Едва успели мы выйти из виду наших мальчиков, как на меня (я шел впереди) напали два чеченца с кинжалами в руках. В один миг представилась мне вся опасность моего положения, все ужасы, ожидавшие меня, если поймают и представят Шамилю, который предаст новому, мучительнейшему заточению и навсегда разлучит с родными и отечеством; все чувства взволновались во мне. В ожесточении размахнулся я дубиной, направляя удар в голову одному из чеченцев; но он защитил голову рукой, и потом оба пустились бежать от меня, не подумав, что они вооружены и имеют дело с человеком, который едва держался на ногах. Удалившись от меня, они напали на моих товарищей, которые стояли в некотором отдалении и, против взаимного нашего обязательства — защищать в опасности друг друга, оставались во все время равнодушными зрителями. Чеченцы без труда переловили их и погнали назад. Заметив малодушие товарищей моих и рассчитывая, что нечего надеяться на их содействие, я пустился бежать к реке Ямансу, переправился через нее и, скрывшись из виду чеченцев, вошел в какую-то пещеру и лег отдыхать.
Собравшись с силами, снова пустился в дорогу, достиг по трудным крутизнам последнего отрога Андийских и Гумбетовских гор и благополучно перебрался через него. У подъема на Салатавские горы (около Буртуная) пошел опять сильный град; хотя он недолго продолжался, но я продрог от холода, и как в это время погода прояснилась, то лег на пригорке, чтобы отогреться на солнце. Дорого стоил мне этот кратковременный отдых! За пригорком паслось целое стадо баранов под присмотром пятнадцати человек пастухов и нескольких собак. Я лежал еще, как подошли ко мне два мальчика и спросили по-лезгински, кто я. С просонка я не мог тотчас опомниться, не отвечал ни слова и побежал в ближайший лес. Мальчики начали