Жюль и Джим - Анри-Пьер Роше

Он снял для него две большие комнаты у хороших людей и предупредил о приезде Джима трех своих подруг, настолько по-разному описав его каждой из них, что позже, обмениваясь этими сведениями, они окончательно запутались.

Жюль сразу же, как только Джим приехал, познакомил его с Линой, уже знавшей историю со столиком.

К изумлению Жюля, еще не успев доесть поданные к чаю пирожные, Лина, прелестная лукавая девушка, и Джим сошлись на том, что:

а) Джим мало похож на описание, сделанное Жюлем для Лины;

б) Лина совсем не похожа на рисунок на круглом столике;

в) они друг другу понравились, но, желая сберечь время Жюля и свое собственное, сообща заявили, что ожидаемой любви с первого взгляда не случится.

– Как я завидую четкости и быстроте ваших реакций… – сказал Жюль.

Что же касается Люси и Гертруды, Жюль явил обеих Джиму одновременно, за ужином в самом современном баре города.

Сбросив вечерние манто, они предстали перед друзьями, такие непохожие между собой, и уселись за стол светлого дерева, на котором вскоре появились скатерть и причудливые бокалы.

Когда Жюль говорил трем остальным, какие нежные чувства к ним питает, на губах его блуждала робкая блаженная улыбка.

За столом царила непринужденность, не было ни малейшего смущения.

– Жюль, как вам удается, – вслух рассуждал Джим, – соединять таким образом двух женщин, настолько разных и настолько…

Он не договорил, и молчание произнесло за него слово «прекрасных». Обе его услышали.

Жюль разрумянился от удовольствия и хотел было ответить. Гертруда остановила его, подняв руку.

– Жюль – наш наперсник, – сказала она, – и наш режиссер. Воображение у него богатое, а терпение ангельское. Он помещает нас в свои романы. Он утешает нас. Он нас дразнит. Он за нами ухаживает. Он ничего от нас не требует. Он забывает только об одном: о самом себе.

– Какая прекрасная похвала! – сказал Джим.

– И потому, когда он нас зовет, мы приходим, – сказала Люси, слегка приподняв голову.

Жюль в своей забавной манере рассказал о неудаче с Линой, о чем Лина уже поговорила с ними по телефону.

– Разумеется, у Лины с месье Джимом ничего не выйдет, – сказала Гертруда. – Лина – избалованная девушка, месье Джиму такое не нравится.

– А что ему нравится? – спросил Жюль.

– Увидим, – невозмутимо ответила Люси.

Во второй раз Джим поддался чарам ее низкого голоса. Ему как-то неловко было сидеть между этими двумя женщинами, ему хотелось бы все время смотреть на каждую из них.

Это начиналось будто сон.

Вскоре Жюль, используя свои полномочия распорядителя, предложил, чтобы раз и навсегда покончить со всеми этими месье, мадам и мадемуазель, выпить на брудершафт его любимого вина, а чтобы избежать традиционного и чересчур заметного переплетения рук, выпивая, соприкоснуться ногами под столом: так и поступили. Охваченный радостью Жюль тут же убрал свои.

Ноги Джима надолго остались прижатыми к ступням Гертруды и Люси, которая первой мягко отодвинула свою.

Люси была готической красавицей с удлиненным черепом, она все делала не спеша и наделяла для других каждое мгновение всей полнотой и ценностью, какие придавала ему сама. Ее нос, ее рот, ее подбородок, ее лоб были гордостью провинции, которую она ребенком представляла во время церковного праздника. Она была из богатой буржуазной семьи и училась живописи.

Гертруде было тридцать, она отличалась греческой красотой и атлетическим сложением.

Прирожденная спортсменка, она, не тренируясь, выигрывала лыжные гонки. Она на ходу выпрыгивала из трамвая и тут же с легкостью останавливалась. Всем хотелось пощупать ее мускулы. Ее четырехлетний сын рос без отца. Она не верила в отцов. На жизнь она зарабатывала, когда лучше, когда хуже, своим ремеслом миниатюристки. Она принадлежала к аристократии, но со своим сословием не зналась, а художники уважали ее и заботились о ней.

Вечер тек подобно извилистой реке. Обаяние действовало, начали проскакивать искры. Общим для всех было относительное безразличие к деньгам и ощущение постоянного пребывания в руке Божьей – Гертруда скорее назвала бы ее дьявольской.

Жюль прекрасно говорил. Но к двум часам ночи он стал слишком хорошо разбираться в душах и положениях и, не удержавшись, отпустил несколько вольных шуток. Возможно, высказываясь прилюдно, он отыгрывался за то, на что не осмеливался наедине. Он слегка подшучивал над обеими своими подругами, над собой и чуть ли не над Джимом. Не открыл ли он перед ними врата рая, в которые сам, может быть, и не войдет? Было ли у него такое предчувствие? Он радостно пел хвалу, но теперь к ней примешивались мелкие выпады, и совсем тягостно стало, когда он принялся давать Всевышнему бесконечные советы насчет того, как полностью переделать Творение.

Становилось все очевиднее, что Жюль – чудесный друг, не годный на роль любовника или мужа. В очередной раз об этом догадавшись, он скрывал это от себя самого за потоком слов.

– Жюль, как всегда, сам себе портит вечер, – с сожалением сказала Гертруда, когда он отлучился, чтобы купить сигарет.

Люси кивнула без осуждения.

Последняя четверть часа прошла под разглагольствования Жюля. Он никому слова не давал вставить и все больше завирался. Всем троим было за него неловко, и у его друзей зарождалось желание снова встретиться без него.

Джим еще не знал такого Жюля, хотя, если подумать, он уже различал намеки на него в их разговорах с глазу на глаз, когда в отсутствие реальной красавицы Жюль воспарял.

Проводив Гертруду и Люси до дверей, Жюль и Джим шли через большой парк. Занималась заря. Жюль успокоился.

– Какая удивительная ночь! – сказал Джим. – Какое смелое сочетание двух этих цветков в букете! Небесная любовь и земная!.. Мне совсем не хочется больше встречаться с обеими, Гертрудой и Люси, одновременно…

– Понимаю вас, – сказал Жюль. – Которая из них сильнее вас поразила?

– Я все еще ошеломлен, – ответил Джим. – Я не спешу это выяснять. А вас, Жюль?

– Я просил руки Люси и повторю свое предложение. Гертруда утешила меня, когда Люси мне отказала. Я повез Гертруду и ее сына на итальянский пляж. Она предоставила мне себя, но не свою любовь… Видите ли, Джим, когда я встретил Люси, я испугался. Я не хотел отдаваться этой любви. Но, когда мы были в горах, она поранила ногу и позволила мне лечить эту ногу, я менял повязки, и мне хотелось, чтобы она никогда не исцелилась.

– Я знаю эту руку, – сказал Джим.

– А не исцелился я, – продолжал Жюль. – Когда она выздоровела, я осмелился предложить ей себя в мужья. Она сказала «нет», но так мягко, что я все еще надеюсь.

Джим