Тунка - Денис Владимирович Гербер

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он.

– Ты узнавал, хочу ли я ещё чего-то. Да, хочу – чтоб и ты уяснил значимость места, в котором оказался.

– Значимость, описанная тобой, – туманна и сомнительна.

– А большего сказать не могу. – Пресвитер повернулся к Никодиму. – Я, когда на именины к приказчику зашёл, из сеней слышал, как ты о штурме острога любопытствовал.

– Было дело. А что?

– Ты спроси об этом у Мисюры. Он тебе важное поведает.

– У Мисюры? – Никодим осмотрел пресвитера. – Сдаётся, мы с тобою разное важным считаем.

Пресвитер усмехнулся:

– А ты, сдаётся, не услышал мои слова. В таких местах, как это, ничего разного нету, всё, за что ни возьмись, друг к другу притянуто. Этой милостью Божьей и пользуйся, Никодим!

– Спасибо за наставление! Ну, пойду до Мисюры.

Они раскланялись и пошли в разные стороны – пресвитер к дожидающимся его бабам, иеромонах – домой. Никодим осознал всю бестолковость выбранной им стратегии. Он здесь новичок. Чужак, которому ничто так сразу не откроется. А он ещё всезнающего из себя изображает. Не стратегия это никакая, а гордыня в чистом виде.

Мисюру он застал в своей избе лежащим на кровати Феликса. Агафья уже успела прибраться, оставить еду на столе и уйти. Мисюра соскочил, вытянулся по-солдатски.

– Давай за стол, – велел ему Никодим. – Разделим трапезу.

Они уселись плечом к плечу. Поскольку было дозволено вкушать варёное без елея, Агафья приготовила гороховые пироги и кислую капусту. В крынке оказался брусничный кисель. Никодим попросил Господа избавить от резей в животе и приступил. Мисюра ел, громко чавкая. Капусту брал пальцами и, высоко поднимая, отправлял в рот. В завершение громко икнул.

– Благодарю, благодарю, отец Никодим! – сказал он. – Нынче пост суровый. Мало что достаётся.

– На здоровье, любезный, – ответил иеромонах и понял, что перенял у Черепанова это малость снисходительное обращение – «любезный». – Чем ты вообще тут кормишься?

– Так же, как тебе помогаю, помогаю. Меня и угощают.

– Видел я, как ты помогаешь! Лёжа на диаконовой кровати… Скажи-ка мне, что за история с мунгальской осадой была? Отец Алексий говорит, будто ты важное знаешь.

– Много знаю. Только что ты важным, важным считаешь?

Никодим призадумался. Действительно, что бы он хотел узнать?

– Сколько было мунгальцев тех?

– Зело много, не сосчитать.

– И как здесь оборонялись?

– Селенье совсем маленькое было. Все жители в остроге укрылись. Казаки несколько дней отбивались, отбивались. В третью ночь люди к иконе обратились. Молили, молили Николу о заступничестве. Утром… утром мунгальцы начали решающий штурм. Казаки не устояли бы, нет. Но когда орда уже ринулась на крепость, ворота сами, сами открылись.

Мисюра зажмурился и смолк.

– Чего же дальше? – спросил Никодим. – Не томи, любезный.

– Из ворот на белом козле выехал, выехал старик с бородою серебряной. Поехал прямо на мунгальцев.

«Опять бредни начались», – подумал Никодим.

– Особый жезл старик в руке держал. Стук жезлом о землю – и орда перестала вопить, остановилась! Старец снова, снова жезлом – стук! Мунгальцы повернули лошадей и обратно, в Халху, ускакали. Тогда казаки и все, все, кто в остроге укрывался, пали старцу в ноги, благодарили за спасение. Подняли головы – старик на козле исчез. И смекнули всё тогда: старец чертами лица – святой Никола с их иконы.

– А мунгальцы чего отступили?

– Признали в нём Цаган-Убугуна.

Никодим вспомнил эту легенду. Мунгальцы считали Николая своим чудотворцем. Когда святой умер, русские якобы выкрали его тело, а мунгальцы снарядили войско на поиски. Святыню они отыскали где-то на берегу Чёрного моря. Русские же погрузили усопшего Николу на ушкуй, пытались переправиться. Но море взбушевалось, перевернуло судно. И тело покойного чудотворца, и его похитители – все отправились на дно. Так было угодно небесам – не оставлять святого в чью-либо собственность, а память сделать общей и для русских, и для мунгальцев.

– А откуда ты, любезный, это услышал? – спросил Никодим.

– Я не слышал, не слышал. Сам при этом был.

– Что такое говоришь? Это же сорок лет назад случилось!

Мисюра не ответил. «Он не только прежние сроки путает, но и чужие воспоминания с собственными, – подумал иеромонах. – Для чего же Раскосый предложил расспросить Мисюру? Что такого важного в этой истории? То, что русские с братскими одного святого почитают – это и без того известно».

– Слушай, любезный. А крестный ход не по тому ли случаю совершается?

– По тому, по тому. Раз в год, каждое лето икону Николы обносим вокруг острога. Только тем, тем и оберегаемся.

Теперь понятно: Пасха тут ни при чём. Здешний крестный ход – ритуал, объединяющий православных с язычниками. Они ведь бок о бок живут. И Алексий как мудрый священник нашёл, чем их сблизить. Почему же просто не рассказал об этом? Наплёл что-то про особенности долины.

Никодим подумал, что теперь должен увидеть икону. И в часовню надо наконец заглянуть. Теперь-то чего откладывать, раз на крестный ход согласился?

Отправив Мисюру восвояси, он пошёл в острог. Для начала остановился около проездной башни, рассмотрел часовенку издалека. Сруб уже погрузился в тень от крепостных стен, только крест на луковичной главке освещался клонящимся к горизонту солнцем. Навесы над крыльцом и звонницей были обвешаны сосульками.

Иеромонах пересёк двор. Поднялся по ступенькам ко входу. В Тунке, где и двери в избах подпирались палками, часовня, конечно же, была не заперта. Никодим вошёл внутрь. Убранство мало чем отличалось от прочих часовен: два окошечка, две иконы на стене против входа, висящие пред ними елейники – один потухший, в другом едва теплился огонёк. На невысоком грубо исполненном кандиле корчились несколько погасших огарков – никто их не убирал.

Никодим приблизился к иконам. Одна из них – привычный Богородичный образ с младенцем-Спасителем на руках. Вторая – гораздо больше, почти два аршина в высоту. С неё взирал святой Николай. Но какой святой Николай! Лицо, за исключением округлых глаз, совсем мунгальское. Жидкая клиновидная бородка, свисающие усы, зачёсанные назад волосы. Святитель стоял в рост, воздевая руки к небесам. Его покрывала малинового цвета риза с золотыми крестами. Под нею виднелась мунгальская курма с медными пуговками. Причём риза явно была нарисована поверх изначального наряда – это заметно по новизне краски. На шее висел крест, а вместе с ним и ламаистские бусы с изображением цветка лотоса на бляхе. Никодим пригляделся: точно, и крест пририсован гораздо позднее основного изображения. У него зародилось брезгливое и в то же время волнительное ощущение, будто прикоснулся к чему-то запретному.