Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Давай отпирать ваши железы: скоро из мечети придут хозяева.

Он вынул из кармана какие-то четыре железки, из коих одной было очень ловко отпереть замок на моих кандалах. Эту железку я взял.

— Иди тихо, — сказал татарин, — как бы собаки не услыхали. — И поспешно ушел.

Хозяйка принесла мне чурек и кашицу. Я подумал: «Может быть, в последний раз угощаюсь этим кушаньем». Покушав, осмотрел свои чевяки: они были худые. Ни чулок, ни портянок нет. Я разодрал неприглядную хозяйскую рубашку, в торопливости, дрожащими руками обмотал свои ноги и надел худые чевяки. Пришел мой страж-старик, сел возле огня и стал со мною греться. Потом он осмотрел на мне кандалы, завалил дверь наковальней и лег спать.

«Господи! — подумал я. — Может быть, этот старичок в последний вечер исполняет свой дозор: осматривает на мне железы и запирает дверь. Когда я уйду, он, вероятно, получит за меня жестокие побои».

Мне стало его жаль (а себя — не скрою — больше). Я лег возле старика и притворился спящим. Через несколько времени, будто во сне, я толкнул старика ногой, но он лежал как убитый. Тут я встал, перекрестился, отпер замок на кандалах железкой, которую мне дал татарин, взял небольшую палку и тихо, осторожно вышел из сакли.

Собаки не почуяли меня. Выбрался я из аула и по указанной тропинке пошел на гору. Тут остановился близ толстого чинарового дерева и стал прислушиваться. Прошло минут 10. Слышу: кто-то идет ко мне по тропинке и, остановившись на минуту, тихонько свистнул. Это был мой благодетель-татарин, вооруженный по-черкесски.

Мы пошли скорыми шагами. Я не чувствовал под собою ног — как перо на воздухе, поднимался.

Перешли вброд Ямансу и поднялись на гору в лес. Тут добрый сопутник мой сказал, что один караул надобно обойти лишнего версты на три, чтобы не попасться с этого караула возвращающимся в свои аулы хищникам.

— Ради бога, веди где знаешь, — сказал я. — Я теперь пройду не только что три лишние версты, а и двадцать.

Мы пошли далее в лес, без дороги, снегом, который под нашими ногами проваливался. Мои худые чевяки были полны снегом, но мои разгоряченные ноги того не чувствовали. Вышли из большого леса в маленький, на узенькую, чуть видную тропинку. Потом спутник приказал мне сесть в стороне под куст, а сам пошел по тропинке к караулу разведать: спят ли часовые. Минут через 5 благодетель мой пришел ко мне с поспешностью, говоря, что все караульные спят.

Мы пошли тихо, с осторожностью. Вот и те ворота, через которые вели меня аульские хозяева в плен. Я взглянул на караулку, в которой горел небольшой огонь: сердце мое забилось.

Пролезли в ворота очень осторожно; от них дорога пошла под гору, к речке Эраксу. Отошли немного; добрый провожатый мой остановился и сказал:

— Я, хозяин, больше провожать тебя не могу. Вот тебе дорога. Вправо не сворачивай — попадешь в немирный аул Аухи. Если влево попадешь, когда перейдешь Эраксу, ты выйдешь в мирный Акташ-аул или на большую дорогу, которая идет с Линии Акташ-аула, и тебе будет все равно бежать до Незапной ли крепости или до Акташ-аула. Если же не собьешься с правой дороги, то прибежишь в Незапную прямо. Будь осторожен, прислушивайся. Чуть что заслышишь впереди — бросайся в сторону. В случае поймают тебя хищники — не сопротивляйся, становись на колени и проси прощения: они это любят. Не теряй времени: оно для тебя дорого. Прощай.

Он крепко пожал мою руку и промолвил:

— Если благополучно доберешься до Незапной, вспомни, что я сделал это для тебя из сердоболия. Прощай.

Я поклонился ему в ноги и поцеловал его.

Как стрела, пустился я под гору. Добежал до Эраксу, перебрел ее по колена и побежал далее, опять под гору.

По обеим сторонам был лес и небольшие каменные утесы. Мне мерещилось, как будто за мной бегут. Остановлюсь на минуту, прислушаюсь — и снова бегу. Дорога стала суживаться. Вот татарское кладбище; скорее — мимо него.

Ноги мои начали путаться в наполненных снегом чевяках. Пот с меня лил градом; страшную жажду утолял снегом, который хватал пригоршнями. Так пробежал я примерно верст 20 и сел в изнеможении на снег. Как от лошади после долгой езды в морозную зиму, шел от меня пар.

Я заслышал: кто-то по тропинке идет. На голове мокрые волосы встали у меня дыбом.

«Ну теперь не миновать мне своей погибели», — мелькнуло у меня в уме. Я начал всматриваться вперед, откуда явственно слышался какой-то шорох, и увидел огромную дикую свинью.

Как быть? Когда свинья приблизилась ко мне сажени на две, я крикнул, что было мочи. Свинья шарахнулась с тропинки в сторону и, сделав несколько прыжков, в снегу завязла.

Потом полезла далее.

Я тихо пошел по тропинке, не спуская глаз с дикого животного. Отойдя саженей десять, пустился бежать, что называется, во все лопатки. Долго ли бежал, не помню. Тут и черкесов забыл. Остановился, посмотрел назад, не бежит ли за мной свинья. Нет, — и рысью побежал далее. Взмокшая на мне шубенка стала тяжела; впору бы ее и сбросить.

А снег беспрестанно бросал себе в рот, как воду на каменку. От свиньи отбежал приблизительно верст десять. Мои портянки и чевяки размочалились.

Я пошел шагом. Начала заниматься заря. Дорога виднелась впереди шире и шире, и мне было очень способно бежать. Вот и лес стал реже. Потом — дорога санная, мне попутная: верно, в Незапное. Тут я, немного отдышавшись, тихо проговорил:

— Господи, вынеси раба твоего грешного. Не попусти врагам или зверям растерзать мое нечистое тело на чужбине. И приведи мне быть у твоего святого гроба в Иерусалиме, чтобы пролить чистосердечные мои слезы за столь щедрые и богатые твои милости.

Светало. Мне подумалось, что откуда-нибудь издали хищники могут меня завидеть и мне будет невозможно укрыться от них. Я бежал сколько оставалось сил моих.

Слезы лились от встречного ветра; но мне было не до них… Вот вдали, по правую сторону, я увидел башню Незапной крепости, а там — и Андреевский аул.

Скоро лес совершенно кончился.

Я выбежал на большую дорогу, которая шла с Линии от Терека. Вон часовой на крепостной стене. Я прибежал к фортштадтским воротам и упал замертво…

*