Тунка - Денис Владимирович Гербер

– Тёмные пятна на лице – следы угольной черни, – пояснил Ангивче. – Он приблизился к месту, откуда не возвращаются. Там обитают души «худых» покойников, которые умерли ещё и в мире мёртвых. Сделай он хоть шаг дальше, то скончался бы прямо во время камлания. Такое бывало. Этот шаман… он был твоим дедом, дядей?

Вэрдэ покачал головой и вспомнил разговор со старейшинами. Если всё сказанное у костра правда, то его родственники по отцу находятся далеко – там, куда по Морю на огромной лодке уплыли оросы.

– Научиться общаться с духами – на это потребуется несколько лет, – сказал Ангивче. – Я три года ждал, когда получу свою колотушку для бубна. А шаманским облачением обзавёлся восемь лет назад. Но время – не главное. Важно услышать песню, которую духи напоют в ухо. Знаешь, что будет после?

– Нет.

– В этой песне тебе прикажут уйти в лес, добыть одну из шаманских птиц. Ты разделаешь её тушку на двенадцать частей и будешь есть по одной части в день. Дух-помощник войдёт в тебя постепенно, вместе с плотью птицы. Тогда ты станешь начинающим шаманом.

– Какую птицу съел ты? – спросил Вэрдэ.

– Кукушку, – ответил Ангивче. Ненадолго задумавшись, он продолжил: – На этом всё не закончилось. Духи решили закалить меня.

– Что значит – закалить?

– Закалить – значит помучить. Несколько месяцев я провёл в лесу и ничего об этом не помню. Встречающие меня люди рассказывали, что я вёл себя, как зверь, – иногда был волком, иногда росомахой, иногда лосем. Однажды я вернулся в своё стойбище, но мнил себя оленем, и меня прогнали. Я едва выжил. Зато теперь я могущественней отца и деда. Они во время камлания доходили лишь до второго порога нижнего мира, а я спускался дальше третьего, как ваш шаман. Но если ваш шаман умер, когда прикоснулся к угольной черни, то мне это не грозит. Во мне мусун самого Дябдара, и эта сила закалена. Я не зря блуждал и мучился в лесах.

– И меня духи могут закалить?

– Конечно. Но лучше, если это произойдёт, пока ты мал.

– Почему?

– Потому что маленькое тело легче тащить в чащу и поднимать на похоронный лабаз. – Ангивче издал несколько похожих на всхлипы смешков. – Пока ещё рано говорить об таком. Песнь духов не звучала в твоём ухе, значит, будем ждать. Кто знает, может, тебе и не предназначено быть шаманом.

– Старейшина говорил о шаманском признаке. Он у меня внутри.

– Признак внутри… Да, Тыкульча рассказал. Но пока я ничего не чувствую. – Ангивче снова задумался. – Точнее, чувствую, но не могу определить принадлежность этого. Знаешь, есть способ поторопить духов, выпросить у них разъяснение. Жди-ка здесь.

Шаман поднялся и вышел из чума. Пока его не было, Вэрдэ пригляделся к углям в очаге. «Интересно, что делает дух огня, когда нет пламени? – подумал он. – Спит или уходит в свой огненный мир?» Ему представились существа с плотью из пламени и света. Огненные нити заполняли всё пространство их мира, непрестанно колыхались и заставляли существ двигаться, совершать затейливый танец. Вэрдэ поразился своей фантазии. Показалось, что когда-то давно он видел огненный мир и этих существ. Может, в первом младенческом сне?

Ангивче вернулся с зажатой в правой руке белкой. Зверёк находился в каком-то оцепенении. Глаза за полуприкрытыми веками вращались. Лапки подёргивались, хвост то выгибался, то распрямлялся, как гусеница. Шаман протянул белку Вэрдэ и, прижимая плечом щёку, сказал:

– Покрепче ухвати за шкуру на спине, чтоб не вырвалась.

Вэрдэ аккуратно взял зверька. При свете очага рыжая белка тоже казалась обитателем огненного мира. Мех её светился, точно «камень солнца» – хранящийся у Тыкульчи родовой талисман. На груди и подбородке белели островки, соединённые такой же белой перемычкой.

Шаман присел и положил рядом с коленкой Вэрдэ какую-то мелкую вещицу. Ею оказалась костяная иголка, с продетой в ушко красной нитью.

– Возьми и приготовься, – велел Ангивче. – Как только почувствуешь, что белка приходит в себя, проткни ей сердце этой иглой.

Вэрдэ взглянул на шамана. Может быть, сказанное – шутка? Но на лице Ангивче не было и тени веселья.

– Я не хочу её убивать.

– Не переживай. Она умрёт совсем ненадолго. Духи снова её оживят. Такое с ней делали не раз.

Приглядевшись, Вэрдэ заметил небольшую проплешину на груди белки. Мех в этом месте не рос из-за множества мелких шрамов.

– Пусть и ненадолго… Зачем её убивать?

– В мгновенье между смертью и возвращением кое-что изменится. Приоткроется щель, через которую я спрошу у духов о тебе. Когда проколешь сердце, не вынимай иглу, пока я не скажу. Приготовься, она уже просыпается!

Глаза у белки перестали бессмысленно двигаться. Хвост безжизненно поник. Вэрдэ почувствовал, как в руку передаётся мелкая дрожь. Он взял иглу двумя пальцами и прицелился к проплешине. Хорошо, если бы рука сама сделала нужное движение и игла вонзилась в сердце без его воли.

Момент пробуждения он определил безошибочно. Взгляд чёрных глаз приобрёл осмысленность, пальцы на лапках сжались, будто удерживали невидимую добычу, тело напряглось. И Вэрдэ намеренно ослабил хватку.

Прежде чем игла вонзилась, белка извернулась и укусила Вэрдэ за большой палец. Она выскользнула из ладони, двумя прыжками добралась до выхода и исчезла.

Прижав рану ко рту, Вэрдэ ощутил привкус крови. Он виновато глянул на шамана.

– Почему не убил? – спросил Ангивче. – Прозевал?

– Говорят, я ни на что не годен. Потому меня сюда и отправили.

Шаман вышел из чума и вскоре вернулся с листами нигири[3]. Разжевав листья, он приложил к ране зелёную лепёшку.

– Будем считать, духи не готовы дать ответ. Подождём другого случая. День ранний, год долгий. Однажды они всё скажут. А затем подумаем, как поступить с тобой и твоим именем.

Напрасно Вэрдэ понадеялся, что его поселят в малу – гостевой части чума. Ангивче отвёл ему хозяйственное место у выхода, где обычно живут женщины. Впрочем, и обязанности на Вэрдэ свалились преимущественно женские: таскать дрова из леса и воду с реки, поддерживать очаг, готовить еду, убирать в лабаз продукты, которые то и дело оставляли приходящие люди. Он заштопал прохудившийся полог над своим спальным местом, починил две берестяные посудины. Оказалось, что его непутёвость не распространяется на женские дела, к тому же раньше он часто видел, как всё это исполняет мать. «Жена у меня с хорошим пальцем», – нередко хвастался Тыкульча, и теперь Вэрдэ с некоторым смятением в душе понял, что подобное можно сказать и о нём. Мальчик