Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
В полдень 9-го числа приехала невеста к Зауру (он жил по соседству); по этому случаю прислали мне мяса, хлеба и сыру.
К вечеру того же дня была приготовлена муллой записка. Стемнело. После вечернего намаза (молитвы) хотели ее отправить в Грозную.
Вдруг во двор въехало несколько всадников. Вызвали Тарама, перешептались, потом зашли в саклю, закусили. Хозяину оседлали коня — и Тарам, гости, а с ними и Заур исчезли. Записка осталась неотправленной.
Двое суток никто не знал, куда и зачем поехали. На третьи рано утром приехал во двор беглый казак Моздокского полка Дмитрий Алпатов, зашел ко мне и рассказал:
— Вы, может быть, скоро теперь освободитесь по обмену. Чеченцы попались; я был с ними и только что возвратился едва живой: так нам досталось. Тарам будет дома дня чрез два; после таких неудач стыдно скоро домой являться. Дело вот как было: с выездом нашим на 10-е число из аула собрали дорогой партию до 80 человек, в ту же ночь прискакали к Тереку, переправились у деревни Парбочевой и, выехав уже поздно ночью на большую дорогу, встретили с арбой ногайца.
Ударив его плетью, Тарам велел ему сесть на коня сзади другого седока и вести к конским табунам; но как ногаец не знал, где они пасутся, и мог указать только на ближайшее кочевье, то и отправились к кочевью. Обычай наш не допускает наказания мусульманина-неприятеля, если он выполнил требование; поэтому, отпустив первого ногайца, взяли другого, приказав ему вести в табуны.
Второй ногаец, по неведению или с умыслом, водил нас почти до самого рассвета и даром. Отпустив и его, мы шибко поехали к Тереку. Солнце уже взошло, когда мы приближались к лесу. Заметив там казаков, мы поняли ошибку свою с первым ногайцем, но поздно. Вмиг предложили: рассыпаться по лесу и ждать вечера для ухода.
«Этак мы погибнем, — закричал Тарам, — потому что русские соберутся и всех нас переловят. За мной, кто хочет!» — И, выхватив шашку, быстро поскакал в лес. Все бросились за ним. До самого берега проскакали мы лес, полный казаками и, разумеется, не без урона; бросились в Терек, казаки били нас на реке и, к великому несчастью нашему, на эту тревогу прискакали мирные чеченцы из Акбулатюрта.
Спасаясь кто как мог, мы лишились 14 человек, взятых в плен, нескольких раненых и убитых и более 50 своих лошадей.
Тарам виноват в этой неудаче: зачем он напрасно ударил плетью первого ногайца! Зачем мы его скоро отпустили?!.
До сих пор не собрались еще люди из этой партии. Заур взят в плен, Тарам сильно сконфужен.
В войне это дело обыкновенное, и участь наша общая; теперь вы надейтесь на обмен. Прощайте.
Я видел Алпатова прежде несколько раз; верил и не верил его словам, и какое-то тяжелое чувство овладело мной.
Тарам действительно приехал через два дня — один, тихонько, не поздоровался с семейством и на следующий день, явившись ко мне с народом, объявил:
— С нами случилась неудача — это судьба. Одни умирают, другие в плену у русских; ты, Иван, у меня!
Народ прибавил:
— Теперь не нужны миллионы; отдай нам наших пленных и получишь свободу!
На ответ мой, что об этом нужно обратиться к русскому начальству, в руках которого находятся пленные чеченцы, и что мне несообразно вести об этом переговоры, народ значительно между собой переглянулся и после криков, угроз, ругательств и толчков разошелся, предоставив, как кажется, убеждать меня Тараму, в доме которого по согласию их я жил постоянно.
Случилось до этого времени, что, по ложным просьбам Тарама от имени моего, некоторые воинские начальники из соболезнования присылали мне белье, табак, материи на бешмет и калмыцкий чай.
Для жадности чеченца достаточно видеть один раз исполнение своих целей, чтобы надеяться на то же во второй, третий и десятый раз, по очень натуральному суждению: дали раз — дадут и другой и, еще вернее, когда я сам попрошу.
Мне показывали с удовольствием эти вещи: давали табак, иногда ковш калмыцкого чаю; требовали, чтобы я писал и просил, но я отказывался под разными предлогами. Боясь, однако же, возбудить к себе негодование со стороны нашего начальства за средства, хотя бы и ложные, к обогащению неприятеля, я отправил от себя записки с лазутчиками в укрепления Там-Кизу, Воздвиженское и Грозную к воинским начальникам, которых просил не только не присылать мне что-либо в будущее время, но ничего не писать и никому ни в чем не верить.
Жадность Тарама не позволяла медлить, тем более что, по дошедшим в короткое время слухам, из 14 пленных чеченцев трех отдали жителям Акбулатюрта, двух расстреляли и двух повесили, так как четыре последних оказались бежавшими из мирных и многократно виновными. В числе семи оставался Заур и другие родственники его и прочих. Оспанюртовские жители просили Тарама особенно о скорейшем освобождении Заура; другие — всех остальных; а Тарам, для корысти которого смерть четырех человек давала надежду получить при обмене и деньги, рад был случаю.
В угождение народу он явно соболезновал о пленном брате и о прочих и требовал от меня записку к русскому начальству о выдаче за меня всех пленных; как корыстолюбец и приверженец Шамиля — хотел денег, ибо из большей суммы большая доля досталась бы Шамилю, а на этом угождении основывал он прочность настоящего своего положения и виды на лучшее будущее.
Почти каждый день, наедине, требовал он записки, говоря:
— Многие из наших гибнут — это судьба; пусть пропадает брат мой и мусульмане! А мне подай денег, денег и денег! Не дашь — тут и погибнешь! Разве я попадусь, тогда обменяемся!
А как только кто-либо являлся, тогда речь снова заводилась о записке к кому бы то ни было, вообще об освобождении, но почувствительнее содержанием, и чем более будут в ней выражены тягость и неудобства жизни, болезнь и прочее, хотя бы и ложно, тем результат ее успешнее и выгоднее (декабрь 1847 года).
Чтобы скорее достичь желаемого, Тарам принялся за меня иначе. Вечером явилось ко мне несколько чеченцев с бумагой и карандашом и требовали, чтобы я написал записку о выдаче пленных. Я долго не соглашался; мне совали бумагу и карандаш в руки, я