Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Однажды, сидя во дворе у каменной ограды и отесывая какие-то ножки к скамейке, Шелест был невольным свидетелем разговора между наибом, его старшим сыном Мажи и двумя мюридами. Альдам сидел на большом плоском камне по ту сторону ограды и чертил на земле своей нагайкой разные иероглифы. Подле него стоял Мажи, герой Дарго, где в 1845 году он лишился правого глаза. Два мюрида, приставщики Шамиля и претенденты на кади или маазумов, в папахах, повитых белыми полотенцами, стояли тут же, заложив большие пальцы рук за свои пояса.
— Общество не хочет его, — говорил вполголоса один из мюридов. — Ведь не ходить же с этими дрязгами к Шамилю.
— А я не беру на себя право лишать его достоинства или изгонять из общества, — отвечал наиб.
— В таком случае есть лучшее средство избавиться от Аслана, — подхватил горячо второй мюрид.
— Какое? — спросил Альдам, взглянув на говорившего.
— Убить его, это дело благословляет и Коран, потому что лучше принести в жертву одного недостойного, чем подвергать несчастью и стыду сотни правоверных.
Наступило общее молчание.
— Но для этого нужно место и время, — заметил Мажи.
— Так что же! Наиб пригласит его к себе…
— Нет, нет, — живо прервал Альдам. — Я не допущу нарушить право гостеприимства в моем доме, хоть бы того требовали даже и крайние обстоятельства. Не было еще примера, чтобы подвергся опасности и самый ничтожный из гяуров, если судьба приводила его под кров Альдама, — проговорил наиб с гордостью.
— В таком случае предоставь это нам, — заметил первый мюрид. — Ни рука правоверного, ни права гостеприимства не будут унижены недостойным убийством. Нападение будет лицом к лицу, может, если пожелает, защищаться.
В это время Мажи увидел подходившего к ним Андрея.
— Он, верно, к тебе, отец, — заметил Мажи.
— Кстати, — проговорил один из мюридов, — Андрей здесь не лишний…
— Напрасно ты так думаешь, — заметил Альдам. — Гяур не должен быть посвящен в интересы правоверных.
— Но ему приличнее всего быть палачом, — с дурно скрываемой злобой заметил другой мюрид. — Пускай собака закусает своего господина.
— Помни, что хотя собака гадкое животное, которого правоверная рука не должна коснуться, но она никогда не изменяет своему двору.
В это время подошел Андрей. Он подобострастно поклонился наибу, получил в ответ легкий кивок головы, и с первых слов стал жаловаться на Аслана.
— Сведи меня с его двора, наиб, — сказал он с неудовольствием. — Будто уже нет аулов и других дымов, где бы слуга имама имел приют и спокойствие. Небось батрак какой-нибудь вроде Ивана и тот беспечнее живет у своего хозяина; а ведь он не более как простой пленник. Я же, кажется, заслужил у Шамиля хороший угол.
Последние слова были произнесены с отъявленным нахальством, таким, что Мажи сжал невольно рукоять кинжала, и только одно присутствие отца и вместе наиба заставило его преодолеть волнение.
— Почему же ты не хочешь жить у Аслана? Ведь это лучший и богатейший двор в Дышны.
— Прах его возьми с его двором! Живешь у него в курятнике хуже козла какого-нибудь; соломы нельзя взять на подстилку без того, чтобы не покосился на тебя, как на волка. Прежде, бывало, хоть жена его поднесет тебе кусок чурека или шашлыка, а теперь, как приехал из похода, так мало того, что сам пуще прежнего стал ворчать, да и на бабу-то словно шаль напустил. Ну уж и она сама хороша, — заметил он презрительно, рассчитывая, вероятно, заодно оболгать и жену.
Но он встретил свирепый взгляд Мажи.
— Не смей, гяур, обижать наших лучших женщин, — заметил тот горячо.
Речь Андрея оборвалась на половине.
— Постой, Мажи, молчи! — сказал сурово наиб. — Что дальше? — продолжал он, обращаясь к дезертиру.
— Да я хотел было прибавить, — начал, оправившись от своей неудачи, Андрей, — что не ровен час, и меня когда-нибудь потянут за Аслана. Что ни ночь, к нему наезжают какие-то гости, закутанные в башлыки, до света сидят в кунацкой, пьют бузу, едят и чуть свет съезжают со двора. Говорят, что они мирные… Я это все вижу; мне, значит, нельзя не доложить твоей милости, потому что ведь изменником назовут меня, на то я служу Шамилю, чтобы свою должность как есть править, а тут с этаким хозяином того и гляди втешешься.
Хотя Шелест и до сих пор не очень хорошо знал чеченский язык, хотя свое собственное горе ему было ближе, чем чье бы то ни было, но, услышав эти сплетни, он вздрогнул от негодования.
«И за что, — подумал он, — этот человек, который несколько месяцев назад так хорошо отзывался о семействе Аслана, которому, если верить его словам, была так близка Маня, теперь так бессовестно и нагло лжет на мужа и на жену?»
Шелест был глубоко взволнован неблагодарностью дезертира.
— Хорошо, — сказал наиб дезертиру после некоторого молчания. — Ступай.
— Да, у вас всегда хорошо, — проворчал Андрей по-русски, отходя от наиба, — чтоб вас черт побрал! Проклятый народ!
— Видишь, наиб, — сказал один из мюридов вслед дезертиру, — не правду ли я говорю: хоть собака и гадкое животное, да гаже гяурской не найдешь. Наша, как ты говоришь, хоть аул бережет, а эта своих же загрызть готова.
— Да, — задумчиво отвечал наиб.
— Вот что, Альдам, — сказал один из мюридов после продолжительного молчания. — Довольно терпеть нам сраму из-за нашего маазума. Плохо, если и гяур станет поносить нас из-за него, стыдно нам. В первую пятницу, лишь только Аслан приедет сюда на базар…
В это время выглянула из сакли жена Альдама и позвала Шелеста, объявив ему, что чуреки и