Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Она обязательно вернется.

Сеньора открыла калитку. Я поклонился, пожал ей руку и почему-то сказал:

— До скорой встречи, сеньора. Всего хорошего!

Уголки ее губ дрогнули, она быстро повернулась и пошла обратно, а я заковылял на станцию, вспоминая тот день, когда мы с Роситой виделись в последний раз. Черт меня дернул тогда посмеяться над ней! Вполне возможно, что она рассталась с родителями и ушла на фронт после того памятного разговора. «Вы, сеньор Анатолио, плохо знаете испанок, — сказал она тогда. — Их никогда не пугала смерть». Может, уже в тот момент Росита решила уехать из Валенсии на фронт. И от этих мыслей я почувствовал угрызения совести.

С той поры я лишился покоя. Не раз обращался с просьбой к главврачу выписать меня и послать обратно в часть, но он только загадочно улыбался.

— На фронт послать вас не имею права. На этот счет имеется указание. А вот что делать, мне неизвестно. Подождите, пока выясним. Чем вам плохо здесь? Гуляйте по городу, упражняйте свою коленку! Это вам только на пользу. Откровенно говоря, я не верил, что вы сможете так хорошо ходить. Вы кое-чего добились своим упорством и тренировками. Хорошо, что меня не послушались.

— Спасибо за откровенность, — сказал я довольно язвительно. — Но я ведь тоже кое-что смыслю в медицине...

Но тут я последовал его совету и каждый день с утра до вечера гулял по Валенсии. По воскресеньям посещал концерты Мадридского симфонического оркестра, сидел в кинотеатрах, а иногда часами с такими же инвалидами, как я, или просто тыловыми крысами в прокуренных варьете глазел на развязные танцы полуголых красоток. Надо было как-то убить время, а в этом почти осажденном городе, на который то и дело сыпались снаряды и бомбы, нелегко было найти что-нибудь более занимательное.

И вот в один прекрасный день сестра вошла в палату с открыткой от Бориса Эндрупа. Дивизион, передав оружие испанцам, только что прибыл в Валенсию. Штаб дивизиона и болгарская батарея пока находились в одном из пригородов Валенсии — Катаррохе.

В тот же день меня выписали, и главврач сказал на прощание:

— Желаю вам удачи! В скором времени, вероятно, отправитесь за границу. Спасибо за помощь! Что бы тут у нас ни случилось, Испанию не забывайте! И передайте привет своим друзьям...

Я почувствовал, что говорит он от души, и крепко пожал ему руку.

— А найдете вы Катарроху? — спросил он, открывая мне дверь. — Нет, знаете что, подождите немного, я отвезу вас в своей машине.

Он снял телефонную трубку, набрал номер. Вскоре у выхода стоял кабриолет. Мы уселись на мягкие сиденья. У меня с собой не было ничего, кроме бамбуковой трости, и главврач, заметив это, улыбнулся.

— Сдается мне, вы покидаете Испанию еще беднее, чем приехали сюда.

— Не думаю, — весело отозвался я. — Теперь я гораздо богаче. В своем сердце, в душе я увожу столько добра, что оно не уместилось бы в огромных чемоданах. А главное, таможенные чиновники на границе не смогут его у меня отнять.

Главврач снова улыбнулся:

— Мне остается радоваться, что смогли вам дать в дорогу не только бамбуковую трость и подорванное здоровье, но и кое-что посущественней.

— Даже подорванное здоровье будет для меня дорогой памятью, — ответил я. — Памятью величайшей любви и величайшей ненависти моей жизни.

Мой спутник недоуменно пожал плечами. Он как будто не понял, и я пояснил:

— Только в Испании полюбил я по-настоящему свободу и возненавидел фашизм. Этой любви и ненависти мне с избытком хватит на всю жизнь. Вот за что я благодарен вам.

 — Прошу извинить меня, коллега, — помолчав, произнес главврач. — Возможно, я не был достаточно внимателен к вам.

— Вы были очень добры ко мне, — поспешил я заверить.

— Нет, нет, это мое упущение. Но поймите: мы все устали. Война идет без малого три года. Все это время изо дня в день я вижу только кровь да изувеченных людей. Если бы вы знали, как иногда хочется немного отдохнуть...

— Разве думают об отдыхе, когда бандиты держат вас за глотку, норовя задушить?

— Вы правы. И все-таки мы живые люди. Иной раз нервы не выдерживают. Особенно когда не видишь больше выхода. Ведь мы теперь уже не мечтаем о победе, мы теперь желаем одного: справедливого мира.

— Справедливый мир тоже не дается без борьбы. Его надо завоевать.

— А вы верите, что нам это удастся?

— Думаю, что да. Только нельзя поддаваться трусости. Трусость рождает предательство. Трусость — это шестая колонна, которая шагает сейчас под белым флагом на республику. Или вы считаете, что я не прав?

Он не ответил. Его взгляд рассеянно скользил по апельсиновым рощам и застыл у горизонта, где в синеватом мареве сливались море и небо.

— Посмотрите! — воскликнул он, указывая на шесть черных точек на фоне лучистого облака. — Опять полетели бомбить Валенсию. А чем мы можем ответить? Проклятьями, слезами да вздохами...

Черные точки постепенно обретали контуры самолетов. Бомбовозы описали дугу над пригородами, потом повернули к центру, и вскоре оттуда донесся гул взрывов.

— Наверное, по вокзалу! — сказал главврач.

— Нет, это порт, — возразил шофер. — Там, кажется, сейчас пароходы.

Мы въехали в Катарроху. Я поблагодарил и простился.

Друзей я отыскал в одном из корпусов опустевшей фабрики, где, судя по оборудованию, наполовину растасканному, прежде была большая маслобойня. Мое появление произвело фурор.

— Малыш, ты снова на ногах! — тиская меня, кричал Дик.

— Даже на трех! — ответил я, пристукнув тростью.

— Мой медико! — воскликнул Хаим Берман, вскакивая со своей лежанки в углу и бросаясь ко мне с распростертыми объятиями.

— С этой бородой ты похож на дикаря, — подтрунивал Ян Церинь, радостно тряся мою руку.

Тем временем Август Саука обрабатывал мою спину.

— Ах ты, сорняк неистребимый! — орал он. — Опять ты с нами, старина, бородач хромоногий!

— Осторожней ты, сумасшедший стеклодув! — парировал я, уклоняясь от его увесистых ударов. — Лучше скажи, где остальные ребята?

— Пендрик на кухне варит кукурузу, тушит осла, — бодро докладывал Август, — верзила Борька с комиссаром Поповым, Савичем и Максимовым отправились в штаб фронта.

— Гечун, Добрин?

— Эти остались обучать