8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли
— Не забывайте, девочки, вы верноподданные Японской империи, — объявил Дзёба-сан, — поэтому забудьте свои корейские обычаи, особенно язык.
Их сюжет не только переосмыслил наши имена, но и дал новые значения знакомым словам. То, что они называли фабрикой, было вовсе не фабрикой, а то, что они называли Японией, не было той Японией, которую мы знали. Нашим пунктом назначения стал Семаранг в Индонезии — одна из множества военных баз императорской Японии, разбросанных по Азии. Нам предстояло служить на станции утешения внутри базы. В первую ночь в Семаранге мы очень хорошо узнали, что такое их «утешение». Станция оказалась небольшим домиком, в основном из бамбука, внутри состоящим из двадцати пяти каморок, отделенных друг от друга тонкими перегородками, сплетенными из коры. Каждую из нас, двадцати четырех девочек, заперли в своей. Через несколько часов пришли офицеры. И делали с нами то, что потом делали тысячи солдат каждый день, который мы провели на станции, до самого конца Второй мировой войны. В первую ночь я слышала целый диапазон звуков ужаса. Все началось с воплей и визга, потом быстро переросло в гортанный рев, похожий на рев загнанного зверя. Временами звук резко обрывался после глухого металлического стука или сотрясающего стены грохота, за которым следовали японские ругательства. А в конце, когда ушел последний злорадный офицер, начался приглушенный хоровой плач. Уже скоро его поглотила глубокая и сырая яма ночи, изрыгнув россыпь задыхающихся всхлипов и, наконец, тишину: молчание смирения, тяжелое и серое, как мертвый глаз моей матери.
Днем множество солдат лишали утешения меня — около пятидесяти каждый будний день, двести по выходным. Когда я проваливалась в забытье, меня обливали из ведра ледяной водой, чтобы я очнулась и выполняла свой долг до заката. Когда наши промежности разбухали от бордовых мозолей, спины кровоточили, а от боли было не ступить и шагу, нам вводили в вены опиум: восемь-девять уколов по выходным, чтобы отвечать на быстро растущий спрос.
По ночам мы тайком перешептывались на родном языке, делились щемящими воспоминаниями о доме, от которых иногда улыбались, иногда давились от смеха, а потом плакали. Казалось, запас слов у Ён Маль был неистощимый. Она была гово- рушкой из тех, кого так просто не унять. В первые дни Ён Маль не сдавалась и говорила по-корейски перед Дзёба-сан и солдатами, пока ей не выбили второй зуб и не оставили хромой на левую ногу. Без двух передних зубов Ён Маль произносила каждую «с» как «ш», отчего мы часто хихикали. Она об этом знала и во время ночных бесед превращала в свое преимущество: «Этот шукин шын!» — сказала она однажды о Дзёба-сан, вызвав подавленный смешок, что распространился среди девочек как пожар. Нам никогда не надоедало слушать Ён Маль. Я всей душой завидовала ее детству и умению рассказывать о нем.
Она родилась в богатой крестьянской семье в северном Пхёнандо. Ее отец, унаследовавший большую грушевую ферму от бездетного дяди, был человеком незлобивым и тихим, с бархатным голосом и робкими глазами, круглыми, как у теленка. Мать, заправлявшая хозяйством и фермой железной рукой, обладала деловой чуйкой и крепкими руками, готовыми к любым испытаниям. Несмотря на такую разницу характеров, родители Ён Маль построили теплый дом, полный любви, смеха и еды. У нее даже был свой конь. Она назвала его Па Рам, что на корейском означает и «ветер», и «желание». Па Рам был сладкоежкой — еще хуже, чем Чжа Ён, прибавила Ён Маль с лукавой улыбкой. Ему всегда было мало: она часто кормила его леденцами, складывая их тайком в наволочке перед следующим занятием верховой ездой. Иногда приходилось таскать дорогой белый сахар с кухни или покупать на рынке тыквенную тянучку на собственные карманные деньги. В отличие от большинства мужчин, считавших женщин на коне вульгарным зрелищем, ее отец был рад видеть ее верхом на Па Раме — как она оживлялась в седле.
Больше всего нам нравилось слушать, как Ён Маль ускакала из города на рассвете дня собственной свадьбы, — эту легенду она рассказывала и пересказывала несметное число раз. Однажды она, к своему потрясению, обнаружила, что ее родители устраивают договорной брак. Взгляд украдкой на фотографию будущего мужа привел ее в ужас бледный долговязый мужчина по меньшей мере на десять лет старше, с двумя большими оспинами прямо над правой бровью, будто точка с запятой. Оказалось, это зажиточный портной из Пхеньяна, вдовец старше ее на тринадцать лет; его отец дружил в детстве с ее отцом. Ён Маль казалось, ее предали — как папа, такой великодушный и кроткий господин, мог строить у нее за спиной такие устаревшие козни? Он ответил, что это для ее же блага. «Ходят слухи, что японцы забирают незамужних девушек», — сказал он, и его брови сошлись вместе от незнакомой тревоги. Теперь-то она хорошо понимала, что он имел в виду, но тогда была слишком невинна. Когда в день свадьбы она спозаранок облачилась в сияющее одеяние из кроваво-красной тафты, в ее голове была только одна мысль: бунт. Оставшись одна в своей темной комнате за белой занавеской из муслина, пока женщины в доме стряпали угощение для пиршества, она скинула алое платье, словно змея, сбросившая старую шкуру. Затем вылезла в окно, поспешила в конюшню и оседлала Па Рама. Они ускользнули через задние ворота так, что никто и не заметил. А добравшись до безопасной тропинки в лесу, перешли на галоп, и впервые в жизни Па Рам помчался под стать своей кличке.
Они летели к мосту, уже в каких-то десятках метров от границы ее поселения, как заметили коротышку. Это был мужчина, низкорослый, пухлый, и его плечи гнулись под двумя большими коричневыми кулями. Он уставился на нее и Па Рама.
— Ну и картина была, — шептала Ён Маль. — Девочка на высоком коне, в одном шелковом исподнем, мчится на него как ветер!
Она увидела, как у него затряслись коленки, потом один из мешков сорвался с плеч, по всему мосту рассыпалось что-то белое. Ён Маль не замедлялась. Но Па Рам вдруг зашипел. Громко заржал и резко остановился, отчего Ён Маль взмыла в воздух. Последнее, что она помнила перед тем, как лишиться сознания, — ей в затылок врезалась ледяная река. Очнулась она уже у себя в комнате, в окружении родителей, слуг, врача и пухлого коротышки с моста. Оказалось, он