Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

как литые — Рига славилась своими портными. Писатель с семьей занимал второй этаж старого дома в лесистом пригороде Риги — Межапарке. Для работы была приспособлена большая прохладная веранда, куда он уединялся поутру, надев теплый свитер и шерстяные носки. «В году 365 дней, и, если даже писать в день всего по странице, к декабрю будет готов роман!» — уговаривал он самого себя, только не всегда так получалось. Отвлекали житейские дела и встречи. Грива любил общаться с людьми, любил застолья. Договорившись с ним о встрече в кафе, чтобы выпить по чашке кофе, трудно было предсказать, в каком конце города и в каком доме окажешься заполночь. В компаниях Грива никогда не скучал и не давал скучать другим.

Общаться с Гривой было приятно, с ним человек чувствовал себя раскованно, уютно. Грива всегда умел найти слова, которые трогали собеседника, гостя. Бывал добр не только к тем, кто в тот или иной момент оказывался рядом, но и спешил заступиться за тех, кого пытались оговорить заглазно. Злословия он не любил. Никогда не изображал из себя мэтра, не употреблял слово «творчество» применительно к своему писательству, да и вообще «высоким штилем» о себе не говорил. Похвалу выслушивал с усмешкой, спеша перевести разговор на другое. Критику принимал спокойно, если не считать тех случаев, когда кем-то ставилась под сомнение правдивость описанной им ситуации. Своего мнения не навязывал, однако на свои святыни и принципы посягать никому не позволял.

Я был свидетелем такой сцены. Начало 60‑х годов, раннее утро в доме Гривы. Мы куда-то собираемся, настроение отличное. Звонит телефон, Грива снимает трубку. Поначалу говорит спокойно — и неожиданно срывается на крик. В чем дело? Оказывается, ему, депутату Верховного Совета, звонил избиратель. Речь шла о вещах довольно тривиальных — о подведении не то воды, не то электричества к каким-то садовым участкам. Прошение своих избирателей Грива, как положено, переправил в соответствующую инстанцию, однако строители сделали не совсем так, как хотелось садоводам. И вот в телефонном разговоре избиратель, порицая оплошность строителей, позволил себе какой-то выпад против советской власти вообще. Грива это воспринял как личное оскорбление и долго кипятился. Запомнилась его реплика: «Знаю я этого человека, это же бывший социал-демократ!» Столько неприязни было в этой аттестации, что я удивился, ибо не считал социал-демократов исчадиями ада. Лишь позже, читая воспоминания Гривы «Дни далекие, дни близкие», я понял, что неприязнь к социал-демократам он вынес из давней поры, когда социал-демократы и коммунисты боролись за влияние на рабочих и молодежь, хотя обе партии находились в оппозиции к режиму президента Ульманиса.

Не странно ли — человек прошел две войны, получил тяжелые ранения, неумеренно пил кофе и смолил сигареты, а умер от медоносной ароматной пыльцы, можно сказать, амброзии.

В мае — июне, когда на Рижском взморье цвели сосны, Жану Гриву с некоторых пор делалось не по себе — аллергический недуг, которым, оказывается, страдают не так уж мало людей. В майскую пору Грива обычно перебирался в дом творчества «Дубулты», что всего в нескольких остановках от его жилья. И в Дубултах, конечно, цвели сосны, а воздух был насыщен душистой пыльцой. Но, поселившись на последнем этаже, в номере с видом на море, от нее можно было укрыться. На это рассчитывал Грива и в свою последнюю весну. Однако номера с видом на море оказались занятыми в соответствии с табелью о рангах, и безногий Жан Грива в кресле-каталке был помещен в номер с видом на дюны и сосны, которые он так любил и которые теперь ему были опасны.

14 июня 1982 года его не стало.

С. Цебаковский

После долгих кошмаров я открыл глаза и никак не мог сообразить, где нахожусь. Незнакомая комната, белые кровати, шкафчики вдоль стен. Хотел встать, но почувствовал, что руки и ноги связаны.

— Что со мной? — громко простонал я.

На соседней кровати приподнялся человек с забинтованной головой и крикнул:

— Сестрица, проснулся!

В этом крике были удивление и радость.

— Сестрица, он проснулся! Сестрица!

Отворилась стеклянная, в матовых узорах, дверь, и в комнату вошла статная женщина в белом халате с алым крестом на груди. Из-под косынки, похожей на чепчик, выбивались светлые вьющиеся волосы.

— В чем дело? — строго спросила она моего соседа. — Почему не спите? У нас мертвый час.

— Он проснулся! — не унимался человек с забинтованной головой. — Он хотел встать и уйти.

Красивая женщина подошла к моей постели и сказала, поправляя подушку:

— Не двигайтесь. Лежите спокойно. Все хорошо, не волнуйтесь.

— Где я?..

— Не разговаривайте. Сейчас я позову врача, — ответила женщина и прохладной ладонью коснулась моего горячего лба. Потом прошептала соседу: — Не тревожьте его. Ни о чем не спрашивайте и сами ничего не рассказывайте. Ему нельзя волноваться. Ему нужен покой. Абсолютный покой...

Бесшумно прикрыв за собой дверь, она ушла, но скоро вернулась со шприцем.

— Это морфий, — сказала она. — Вам сразу станет легче, гораздо легче...

Я ощутил на руке холодок и боль, словно, трепыхая крылышками, опустилась и ужалила пчела. Потом я увидел над собой улыбку женщины, ее небесно-голубые глаза.

— Не двигайтесь, ни о чем не думайте. Все хорошо. Спите...

Она осторожно прикрыла меня одеялом. С потолка, подобно густому туману, ко мне подступала дрема, и в ее пушистом облаке исчезали лучезарные окна, белоснежные постели и стеклянная дверь с узорами. Дольше всего в этом клубившемся тумане сверкали алый крест, улыбка женщины и небесно-голубые глаза. Вскоре и они растаяли. Я снова потерял сознание.

Очнулся в отдельной комнате. У моего изголовья сидел полный мужчина в белом халате и белом колпаке. Сквозь стекла очков на меня смотрели старчески-усталые глаза. Рядом стояла женщина. В одной руке она держала карандаш, в другой картонную папку. На груди ее в лучах солнца, словно костер, пылал красный крест.

Заметив, что я проснулся, мужчина приветливо кивнул мне и сказал:

— Добрый день!

— Добрый день, — произнес я с трудом. Язык не слушался меня. — Скажите, где я, что со мной?

—