Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Конечно, — ответил я бодро.

— Я привезла твои университетские документы, — сказала она. Ты будешь учиться, а я годик понянчу маленького Анатола. Потом будем вместе учиться. Мама нам поможет. Ты написал отцу?

Я пересказал содержание письма, и Гита отругала меня:

— Какой упрямый! Неужели не мог написать поласковей? Зачем его огорчать? Не будь таким злюкой. В конце концов он твой отец, он любит тебя.

— Ты права. Я напишу.

Солнце скрылось за высоким домом. Мы ушли с балкона. Гита надела светлый свободный костюм, и мне было велено облачиться в парадную форму. Мой дорожный костюм изрядно обносился. Я надел светло-серый пиджак и брюки-гольф. Взяв Гиту под руку, я подвел ее к зеркалу.

— Чем плоха парочка? — сказал я.

— Парочка хоть куда! Другой такой не найти...

Зазвонил телефон. Это была госпожа Юдина. Она уже оделась и ждала нас. Пообедав в ресторане отеля, мы пошли погулять по городу.

На улице было нестерпимо душно, и мы направились к набережной Сены, откуда веяло прохладой. Госпожа Юдина с тревогой посматривала на дочь и время от времени осведомлялась, как она себя чувствует.

— Хорошо, — весело отвечала Гита.

Потом она сказала:

— Ты знаешь, мама, у меня такое ощущение, будто я вновь родилась.

— А ты помнишь, что сказал доктор Гибет?

— А что он сказал? — вмешался я.

— Ну, что же ты молчишь? Расскажи Анатолу.

— Пустяки! — отрезала Гита. — Все доктора паникеры. Ведь ты таким не будешь, правда, Анатол?

— Что он сказал?

Гита молчала, сжав губы, вместо нее заговорила мать.

— Он сказал, что Гита должна быть очень осторожна. Если боли повторятся, нужно немедленно лечь в больницу. В дороге у нее уже был приступ, она чуть не кричала. И представляете, это случилось в Германии... Что, если бы там пришлось лечь в больницу!..

— Мама, зачем ты все рисуешь Анатолу в мрачных красках?

— Чтобы он заботился о тебе — ответила мать, глядя на меня. — Все началось с вашего ареста. Потому-то я поехала вместе с ней. Боялась отпустить одну. Кто знает...

— Мама, прошу тебя, перестань! — взмолилась Гита. — Лучше пускай Анатол покажет нам Париж. Давайте осмотрим метро. Не представляю, как это под землей ходят поезда. В Арденнах мы мчались длинными тоннелями. Наверное, здесь то же самое, да?

— Примерно. Только в метро и сама станция находится под землей, — пояснил я. — Туда надо спускаться по лестнице. Не будет ли тебе тяжело?

— Не делайте из меня грудного ребенка. Даже если здоровому человеку твердить с утра до вечера, что он больной, то он и вправду заболеет.

Мы спустились в метро. Я повез их на Всемирную выставку, но мои дамы скоро устали от жары, и мы на такси вернулись домой.

Расставаясь в вестибюле, мы условились, отдохнув немного, часа через два поехать на Монмартр, однако в лифте Гите стало плохо.

— Знаешь, — сказала она, — вы с мамой, кажется, накликали беду. У меня немножко болит. Только ты не волнуйся. Боль совсем пустяковая, совсем-совсем. Я отдохну, и все пройдет. Это даже не боль, просто отзвук боли. Я приму лекарство и прилягу.

Пока Гита раздевалась, я приготовил постель. В комнате все еще было душно, и вместо одеяла я постелил простыню.

— Поцелуй меня! — попросила Гита, и я поцеловал ее. — Может, ты тоже поспишь?

— Нет, я просто посижу.

— Где ты будешь сидеть?

— В соседней комнате. У стола.

— Дверь не закрывай, чтобы я могла тебя видеть. Мне нравится смотреть на тебя.

— А мне на тебя.

— Я, наверное, сейчас выгляжу ужасно. Прости меня, милый. Я отдохну, ты меня не узнаешь. Подай мне воды, пожалуйста.

Я принес ей стакан воды, она выпила лекарство и легла. Я вышел в соседнюю комнату, подсел к столу и развернул газету.

— Вот так хорошо, — сказала Гита. — Так я могу тебя видеть. Посиди, пока я не усну.

— Спи, милая, я не буду тебя беспокоить.

— Ты нисколько меня не беспокоишь.

— А когда проснешься, позови меня.

— Хорошо, милый, до свиданья.

— До свиданья. Тебе не больно?

— Совсем не больно. До свиданья...

Все газеты в один голос утверждали, что положение в Испании день ото дня обостряется. На севере шли кровопролитные бои за Бильбао. Фашисты стянули туда громадное количество живой силы и техники.

Некоторые газеты утверждали, что на стороне генерала Франко сражаются главным образом иностранцы — иностранный легион, марокканские стрелки и кавалерия, гитлеровские танки, авиация, артиллерия, моторизованные дивизии фашистской Италии, ирландские батальоны фашистов-добровольцев, части регулярной португальской армии... И я представил себе, как в Риге гнусный нацистский агент Ган потирает руки, прочитав сообщения о трудностях республики. Если только он не сыграл уже в ящик от острого приступа астмы, наверное, сейчас морочит голову новому жильцу бредовыми идеями о германском мировом господстве. Как блестели его глазки, когда он хрипел мне над ухом: «Франция разжирела, спилась, выродилась. Гитлер мизинцем может раздавить ее, как яичную скорлупу...» Нет, господин Ган! Я чуть не крикнул забывшись. Теперь я знаю Францию лучше, чем вы, жалкий нацистский прихвостень. Во Франции живут люди, твердые, как кремень. Они не дадут сломить себя. Они не пощадят своей жизни в борьбе за свободу. Я верю в них!

Пока я читал газеты и мысленно препирался с Ганом, Гита уснула. По своему обыкновению, она спала, откинув голову, приподняв подбородок. Во сне она была совсем такой же, как прежде, только уголки губ как-то болезненно опущены, в них залегли морщинки, которых раньше я не замечал. Я смотрел на нее, и у меня защемило сердце. Придет время, подумал я, народ Латвии разгонит эту свору мерзавцев, и тогда я отомщу за тебя, Гита. Им придется ответить за свои бесчинства и преступления. Напрасно доктор Гибет опускает руки, полагая, что лавина фашизма все уничтожит. Недавно на митинге я понял: нет на земле такой силы, которая могла бы уничтожить жизнь и свободу!