Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
На нас пикировал итальянский «фиат», поливая свинцом из всех своих пулеметов.
— У них нет бомб! — радостно крикнул Ян Церинь.
— Наверное, скинули, — прошептал я с дрожью в голосе, всем телом прижимаясь к камню.
Вдруг на одной из открытых платформ щелкнул выстрел. Укрывшись за кухонными котлами, стоял наш Пендрик и стрелял по самолету из винтовки.
— Этот олух нас выдаст, — процедил сквозь зубы Ян Церинь, а Добрин, поглаживая свои блестящие усики, сказал:
— Думаешь, они слышат, откуда стреляют? Всем бы стрелять, тогда, может, сбили бы.
И в самом деле, примеру Пендрика последовали другие часовые. Видимо, фашистские летчики ощутили ответный огонь, в свой следующий заход они так низко не пикировали. Я посмотрел туда, где находились крестьяне с осликами. Один осел лежал на земле, вокруг него суетился хозяин, пытаясь приподнять своего длинноухого, но тот уже, видно, испустил дух. Из простреленной бутыли била струйка красного вина, того самого, что мы с Диком недавно пили.
Самолеты улетели, а мы все еще лежали за камнями, дожидаясь отбоя. Солнце закатилось у нас на глазах, и сразу же все погрузилось в легкие сумерки. Страх прошел, постепенно возвращалось самообладание.
— Первое боевое крещение, — усмехнувшись, заметил Христо Добрин.
Мы закурили, дым хорошо успокаивал.
Прозвучал отбой. Мы поднялись, побежали обратно к вагону. По дороге выяснили, что единственными жертвами на сей раз оказались ослик и крыша станции. Ослик лежал на земле, а рядом с ним на корточках сидел старик крестьянин и горько плакал.
В полночь наш эшелон дернулся, и мы покатили дальше. Напротив меня у окна оцепенело сидел Борис. Что же все-таки с ним произошло?
Я терялся в догадках, но расспрашивать его не решался. Утешал себя тем, что в один прекрасный день он сам расскажет обо всем. Но время шло, а Борис молчал.
Настала ночь.
Над сухим, опаленным солнцем плоскогорьем Кастилии сверкал расцвеченный звездами темно-синий небосвод. За открытым окном мелькали зеленые глаза семафоров, беловатые столбики, темные распятья телеграфных столбов, сторожки стрелочников. Из ночи, словно из темного озера, всплывали и снова исчезали ровные шеренги виноградников, кривые, как ятаганы, листья агав, острые пики кипарисов, пышные фонтаны тополей, замысловатые кроны эвкалиптов и оливковые рощи.
Все давным-давно уснули, а мне не спалось. Я высунул голову в открытое окно, и свежий ветер, словно студеный ручей, плескался у щек и шеи, принося желанное облегчение после дневной духоты. Мое внимание привлекло алое зарево на горизонте, оно быстро сгущалось и росло. Неужели это кровавое зарево Мадридского фронта?
Нет! Из синеватой дымки у горизонта выплывала большая багряно-мутная луна. Поднимаясь, она все больше прояснялась, все ярче освещала таинственную, ночными сумерками окутанную местность. Выжженная степь вдоль железной дороги окрашивалась в темно-бурые тона, а вдали, на фоне светлеющего неба, намечался ломаный силуэт горной цепи.
Бросая в небо упругие клубы дыма, отчаянно фыркая, рвался вперед паровоз, увлекая нас навстречу неведомому будущему. Но мысли, словно голуби, отпущенные на свободу, уносились назад, в мое прошлое, облетая былые пути радости, страдания и горя. Ясный месяц и синеватое ожерелье гор напомнили мне прекрасную весеннюю ночь в долине Гауи — самую прекрасную ночь в моей жизни. «Отпразднуем сегодня нашу свадьбу», — мне казалось, я слышу голос Гиты. «Звезды заменят нам свечи, а месяц будет церемониймейстером». Потом пришли на память ее слова, произнесенные в бреду в маленькой парижской больнице: «Мне очень хорошо. Только в ушах стоит ужасный гул. Наверное, на улице проехала машина». А кругом стояла гробовая тишина, но я ответил, чтобы успокоить ее: «Да, там кто-то проехал, наверное, машина. Здесь целыми днями ездят машины».
На переезде с удвоенной силой застучали колеса, а воспоминания перенесли меня в парижский отель, где я разговаривал с маленьким Анатолом.
Сидевший напротив Борис задвигался.
— С кем ты там разговариваешь?
— Разве я разговаривал?
— Да, вроде.
— Тебе, наверное, приснилось.
— Все может быть.
— Что же ты видел во сне?
— Не помню.
— Сподру?
— Нет.
— Значит, дурной сон?
— Иногда мне кажется, что вся моя жизнь дурной сон.
— В чем дело, Борис? Почему ты мне ничего не расскажешь?
— Не о чем рассказывать.
— Не лги. Что она пишет?
— Сподра? Как-нибудь расскажу.
— Расскажи сейчас.
Взглянув на спящих товарищей, он высунулся в окно и негромко сказал:
— Какая чудная ночь!
— Рассказывай! — просил я.
— Разбудим ребят, Анатол, — голос Бориса был уже мягче. — Как-нибудь в другой раз. Когда будем одни...
— Ладно, ловлю на слове...
— Хорошо, — проворчал он. — Может, все еще уладится...
Это еще больше озадачило меня.
— Так нельзя, Борис! Расскажи, вместе подумаем, что предпринять.
— Хватит, Анатол, — отрезал Борис. — Сказал — в другой раз...
Поезд мчался по однообразной равнине, и я незаметно задремал. На рассвете мы остановились на маленькой пыльной станции, вблизи какого-то городка. В вагон вошел комиссар Попов.
— Приготовиться к разгрузке, — сказал он. — Прибыли в Темблеке. День проведем здесь, а ночью на машинах отправимся в Мадрид.
— Почему ночью? — удивился Добрин.
— Днем дорогу обстреливают.
Разгрузив состав, мы строем отправились в городок, где штаб дивизиона успел подыскать место для лагеря. Едва солнце поднялось над горизонтом, стало душно. Ребята по предложению комиссара пытались петь, но голоса под стальными касками звучали как-то странно, глухо, и песня вскоре сникла. Но шаг был твердый и бодрый. Он эхом разносился по тихим улочкам города. Из домов повысыпали жители — дети, женщины и старики. Мужчин почти не было. Как и всюду, они ушли на фронт.
Лагерь было решено разбить в монастыре — мрачной, грязной и вонючей дыре. Посреди двора стоял сложенный из больших камней колодец. Над ним на цепи висела бадья. Мутная вода пахла отвратительно, и дивизионный врач запретил ее пить. Но пока у колодца не поставили часового с винтовкой, солдаты тянули ведро за ведром. С замощенного двора вода сквозь трещины текла обратно в колодец, увлекая за собой мусор и пыль.
После завтрака и обеда, выданных сразу сухим пайком, солдаты разделись почти догола и разлеглись на холодном каменном полу монастырских келий. В открытые окна залетал ветер,