Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Совсем рядом ударили зенитки. Шум был настолько сильный, что заложило уши. На плоской крыше соседнего дома разместилась зенитная батарея. Вокруг был сложен вал из мешков с песком, за ним в синих комбинезонах размеренно двигались женщины-артиллеристы.

— Эй, вы, бегите в убежище! — кричал нам сторож, размахивая двустволкой. — Прибьет осколками!

— Хватит дурака валять, — произнес Борис. — Пошли!

Мы с Диком и шофером только этого и ждали, воздух так и гудел от осколков. Забравшись в укрытие, мы на слух следили за воздушным поединком. Вскоре к нам присоединился дивизионный врач.

— Передал привет вашему другу Цериню.

— Как он, выдержит? — спросил Борис.

— Конечно, выдержит, — ответил врач. — Но его положение очень серьезно.

Сирены прогудели отбой. Мы вышли из убежища и поехали обратно в парк Рэтиро.

На одном из перекрестков у баррикады машину остановили двое милиционеров.

— Вы мобилизованы на вывоз жертв воздушного налета! — сказал один из них тоном, не допускающим возражения.

Врач пытался было возразить, но безуспешно. Милиционеры уже забрались в машины, и мы, истошно сигналя, на большой скорости полетели по улицам Мадрида. Наконец шофер затормозил. Мы вышли из машины. На тротуаре, рядом с булочной, лежало несколько женских трупов. Поодаль на асфальте валялась собака без хвоста. Оторванный хвост болтался на трамвайных проводах.

Под треск и скрежет битого стекла мы быстро подняли трупы и перенесли их в машины вместе с пустыми кошелками из пальмовых листьев. В одной кошелке лежала кукла, закрывавшая и открывавшая глаза, совсем как живая.

«Где теперь ее маленькая хозяйка? — подумал я. — Может, в больнице. Ведь сначала подбирают раненых, а уж потом убитых. Каково ей будет теперь без мамы и без этой куклы, удивленно хлопающей глазами. Хорошо, что ты сейчас в безопасности, мой малыш. Хорошо, что у тебя над головой пока еще не кружат хищные птицы...»

Санитарная машина подкатила к моргу, устроенному в гараже фешенебельной гостиницы. У входа на перевернутом вверх дном ведре неподвижно сидел седой старик. Его глаза беспрестанно мигали, а морщинистые руки часто вздрагивали.

— Открывай! — крикнул ему милиционер, выпрыгнув из кабины.

Старик поднял голову и глянул диким, исступленным взглядом. Потом бросился к двери, встал перед нею и, потрясая кулаками, закричал:

— Не отдам! Не отдам! Тут мои дети. Не позволю вам увозить их. Убирайтесь, я не позволю!

— Loso, — сказал милиционер, но я и сам сообразил, что перед нами сумасшедший. — Он всегда тут торчит. Родные его погибли, и он помешался.

— Вы не смеете! Это все мои дети, — плача, лепетал старик, когда милиционер распахнул дверь гаража. Теперь он уже не кричал, а взвизгивал, словно смертельно раненный зверек. — Здесь мои дети! Не входите! Вы разбудите их...

Цементный пол, застланный брезентом, был сплошь завален обезображенными трупами. Если бы не стойкий запах бензина и масел, оставшийся от прежних времен, я бы, наверное, не выдержал. Как только мы вынесли и уложили на брезент привезенные трупы, я кинулся во двор глотнуть свежего воздуха. Сумасшедший старик сидел на ведре и горько плакал.

Мы сели в машину. Дик весь передернулся от ужаса и отвращения.

— Кошмар! — произнес он.

— В первый раз вижу такое, — сказал Борис.

Я не нашел слов и промолчал. Второй милиционер, ехавший с нами, рассказывал:

— Это наш районный морг. А старик работал раньше сторожем в гараже. Через день-другой мы всех похороним. Но сначала нужно разыскать родных, разместить сироток в детские сады. Мадрид переживает трудное время, товарищи. Вся республика переживает трудные дни. Спасибо за помощь!

На перекрестке улицы, у баррикад, милиционеры сошли, и мы молча поехали в Рэтиро. Все, что мы увидели и услышали, тяжелым камнем легло на сердце. На улице Алкала у кафе машина остановилась.

— Жажда одолела, — сказал, вылезая, врач. — Пойдемте что-нибудь выпьем.

Постепенно улицы оживали после недавней бомбежки. В кафе у стойки толпились солдаты. Вдоль сверкавших зеркалами стен за мраморными столиками сидели разодетые парни с накрашенными девками. Публичные дома в Мадриде были закрыты, и весь живой товар перекочевал в кафе и рестораны.

— Надо бы вымыться, — сказал врач.

Я взглянул на свои руки. Они были в крови.

Мы отправились в уборную и долго чистились, отмывались, словно желая смыть память о виденных кошмарах.

Зеркальные стены кафе были обклеены разноцветными бумажными полосками — на случай бомбежки. И на каждой стене — огромный бокал и соломинка из тех же полосок. На потолке тихо жужжал вентилятор, создавая ощущение сквозняка.

Мы заказали жареного миндаля и аперитив с газированной водой на льду. Миндаль был подан на серебряной тарелочке, завернутый в белоснежные салфетки — чтобы не остыл. Сверху миндаль был припушен соленой пудрой.

Все говорило о недавней роскоши, богатых традициях этого заведения и прежде всего сам официант в белом смокинге.

— Почему этих лощеных господ не гонят в окопы? — возмущался Дик, посматривая на франтоватых молодых людей в зеркальном углу.

При этих словах в потолок стрельнула пробка шампанского. Франтоватые молодые люди, наполнив длинные хрустальные бокалы шампанским, поднялись, молча чокнулись и выпили.

— Мадрид скорбит и борется, — сказал Борис, — а эти стреляют пробками шампанского.

— Может, они салютуют в честь павших товарищей, — пошутил я.

Борис усмехнулся.

— Нет, друзья, павших поминают не с бокалом шампанского в руке. Даю голову на отсечение, что эти субчики из пятой колонны.

— Карамба! — воскликнул Дик. — Меня тошнит, пошли отсюда!

Мы допили свой аперитив, Дик высыпал в карман оставшийся миндаль, и мы вышли на душную улицу.

Комиссар Попов отругал нас за опоздание, но, узнав, почему задержались, смягчился.

— Будьте готовы, — сказал он. — Вечером едем на фронт.

— Куда? — спросил Борис.

— В Эскориал.

— А далеко от Мадрида? — поинтересовался Дик.

— Напрямую пятьдесят километров на северо-запад. Но дорога местами в руках противника, так что придется петлять.

Комиссар повел нас в штаб, где командир дивизионного наблюдательного пункта Максимов с капитаном Цветковым штудировали карту. Широкое, добродушное лицо Цветкова было серьезно, русые, выгоревшие на солнце волосы спадали на лоб, и он их то и дело отбрасывал назад. Выпрямившись, он сказал своим чистым, звучным русским языком:

— Товарищ Максимов,