Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Теперь я окончательно разозлился.

— Если ты приехал только для того, чтобы учинить мне допрос, я вообще не намерен с тобой разговаривать.

— Но я должен знать, что с тобой произошло, Анатол! — почти закричал он. — Ты думаешь, я для того тебя растил, обучал, чтобы ты занимался постыдными делишками? Для того я работал не покладая рук, чтобы ты, как трутень, наплевав на все мои труды, пошел в жизни по скользкой дорожке?

— Отец! — сказал я, но он не слушал меня. Слова сыпались градом — резкие, обидные. От волнения у него дрожали руки, а лоб покрылся потом.

— Куда девались мечты твоей юности, твои благородные помыслы и обещания позаботиться о моей старости? — продолжал он. — Ты безжалостно растоптал их, растоптал не только свою жизнь, но и мою. Слух о твоем аресте уже дошел до нашей волости. Там только об этом и говорят. Сына доктора Скулте посадили в каталажку! Тебя исключили из университета, меня, наверно, прогонят с работы. Ты подумал о том, что с нами будет? Куда мы денемся? Нам придется идти побираться, вымаливать жалкие гроши. Хорошо, что мать твоя не дожила до такого позора. Мир ее праху! Лучше б и мне умереть вместе с нею...

Я стиснул зубы и молчал, боясь потерять терпение. Между тем отец продолжал, истерично всхлипывая:

— Пастер, будущий Пастер... Преступник и каторжник... Какой позор!

Это было последней каплей. Я приподнялся с постели и показал на дверь.

— Уходи! Об одном прошу — уходи!

— Ты просил денег... Я занял у аптекаря, я привез, — сказал он, протягивая мне пачку банкнот.

Я с яростью оттолкнул его руку.

— Возьми свои деньги и уходи! Я прошу, отец, уходи по-хорошему.

— Ты гонишь меня? — спросил отец, глядя на меня исподлобья. Рука с деньгами опустилась на колени. — Я могу уйти, но имей в виду, никогда не вернусь.

— Мне необходим абсолютный покой. Уходи!

— А мне, думаешь, не нужен покой? Разве ты можешь себе представить, что я пережил в эти дни? У меня совершенно расстроены нервы. Покой!.. Только о себе думаешь, на других тебе наплевать. Наплевать на отца. Наплевать на его седую голову, на эти руки, которые баюкали тебя и выводили в жизнь. Хорошо, я уйду, но при одном условии: ты должен чистосердечно рассказать, за что тебя арестовали и что ты натворил. Ты пойми, я вернусь домой, все будут спрашивать. Что я скажу?

— Говори, что хочешь!

— Неужели твое преступление настолько ужасно, что даже родному отцу в нем стыдно признаться? Кому же ты тогда об этом расскажешь, если не мне — своему отцу.

— Никому. И тебе я ничего не могу рассказать.

— Тем хуже! — воскликнул отец. — Теперь я вижу, что ты спутался с бандой мерзавцев. И данная тобой клятва обязывает тебя скрывать следы преступлений. Дома меня будут расспрашивать люди — аптекарь, волостной староста, командир айзсаргов[1], полицейский...

— Какое мне дело до командира айзсаргов и полицейского!

Отец продолжал, не обращая внимания на мои слова:

— Меня выгонят, как собаку...

— За что тебя выгонят?

— За твои преступления.

— Скажи, что ты ничего не знаешь. Что тебя это не касается, что ты отрекся от меня. Командир айзсаргов, полицейский! — рассмеялся я. — Ты не плохо подобрал народец, перед кем я должен исповедаться, ничего не скажешь...

— Это все почтенные, достойные уважения люди.

— Для тебя они почтенные и достойные уважения, а для меня — идиоты и сволочи.

Отец снова вспылил:

— Идиоты и сволочи? А перед кем ты будешь держать ответ за свои преступления?

— Перед своей совестью.

— Совестью! — насмешливо повторил отец. — А я кому отвечу за твой проступок?

— Ты не обязан отвечать. Я взрослый человек и сам могу ответить за себя. — Я нажал кнопку, чтобы вызвать старшую сестру. — Довольно, отец, я устал...

Отец сидел у моей постели, низко свесив голову.

В палату вошла Лилия Земдега.

— Вы меня звали?

— Госпожа Земдега, мы закончили. Проводите отца.

Отец вздрогнул точно от пощечины. Потом медленно встал и подал мне руку. Я пожал ее. Рука была холодная, как неживая.

— До свиданья! — сказал он тихо.

— Всего хорошего! — ответил я.

— Деньги оставлю в конторе.

— Не надо, вези их обратно.

— Я оставлю, — прошептал он. — Когда поправишься, возьмешь.

— Не надо, — повторил я.

Он ушел, а для меня началось самое тяжелое. Во мне боролись три недобрых демона — самолюбие, злость и жалость, и ни один из них не мог взять верх над двумя другими. Если бы взяли верх самолюбие или злость, я бы, наверное, быстро успокоился, но, увы, все обстояло иначе. Дни и ночи напролет я думал об отце. Иногда мне казалось, что он все еще сидит у моего изголовья, горестно склонив седую голову. Может, стоило ему все рассказать и он понял бы меня? А вдруг — от этой мысли мне становилось страшно — в минуту откровенности он доверил бы кому-нибудь тайну, об этом узнали другие, и, сам того не желая, я стал бы предателем? Там, в тюрьме, мои мучители твердили мне, чтобы я признался во всем, обещая за это отпустить меня и больше никогда не трогать. Мне сулили даже деньги, давали честное слово, что о моем предательстве никто не узнает. Но я выбрал иной путь, я не пожелал за тридцать сребреников купить свое благополучие в обмен на несчастья и страдания других. И неужели теперь, когда самое трудное позади, я решусь на предательство, даже ради того, чтобы рассеять сомнения отца, успокоить его? Нет, я никогда не сделаю этого.

Наконец самолюбие во мне одержало верх, и я успокоился.

Во второй половине мая здоровье мое настолько улучшилось, что я мог выйти из больницы и продолжать лечение дома. Доктор Гибет обещал присматривать за мной, пока совсем не поправлюсь. Все было бы хорошо, если бы не одно прискорбное