Проблески - Айрис Вольф
После того как мужчины подались в поля, он какое-то время стоял неподвижно. Странным образом ему показалось логичным, что он лишился всего. Он чувствовал себя освобожденным, а вот от чего именно, он не мог бы сказать. По крайней мере, тебя не побили, думал он, но если бы и побили, он бы тоже смирился.
Лица этих двоих то и дело возникали у него перед глазами; он ясно представлял их, хотя и видел мельком. Перед тем как оставить его, тот, что был пониже и слегка подволакивал ногу, кивнул ему, почти извиняясь.
Что же теперь делать?
Его румынская бабушка посоветовала бы ему вернуться, немедленно. Она всегда знала, что будет. В ее жизни не было ничего непредвиденного. Ни потеря ее сына, ни революция, ни тем более ее собственная смерть. Буника видела след птицы в воздухе еще до того, как та пролетала.
В свои последние недели она много и беспокойно спала. Иногда всплывали воспоминания, иногда она становилась разговорчивой, казалось, была в полном сознании. Когда Лев ее спросил, не боится ли она смерти, бабушка отрицательно помотала головой, будто он задал совсем глупый вопрос. Она видела один и тот же, повторяющийся сон. Свеча на подоконнике. Вдруг в комнату врывается сквозняк, и становится темно. Но лишь не надолго, а потом перед ней горящая свеча по другую сторону окна.
Только на похоронах Лев узнал ее полное имя: Мария Аурика Костин. Для него она всегда была просто буника — бабушка. То, что она почти в каждом разговоре упоминала умерших (твой отец бы сейчас… как любил говорить мой муж…), казалось ему причудой. Теперь он сам стал одним из тех, кто просит совета у покойников. Но что бы ни говорила буника, это не могло быть завершением его путешествия.
Во второй половине дня он добрался до деревни. В какой-то момент он уже не понимал, то ли он выходит из деревни, то ли вступает в нее. Такой извилистой была улица. Одноэтажные дома тянулись как лента, стена к стене, ворота к воротам. Он миновал церковь, построенную скорее как крепость. Пожилая пара сидела на скамье. Лев поздоровался с ними по-немецки, и мужчина без долгих предисловий пригласил его на ужин.
— С виду ты голодный.
— Я и есть голодный.
— И душ ему не повредит, — добавила его жена.
— Не повредит, — подтвердил Лев.
Женщина, которая назвалась Анной и запретила ему говорить ей «вы», положила перед ним свежую одежду. А его вещи она выстирает, до завтрашнего дня они высохнут. И куда уж там он направляется (она сделала паузу, словно хотела предоставить ему возможность объяснить свое странное явление), в таком виде это делать нельзя. Вот джинсы и футболка «Levis» — вещи ее сына, который теперь в Германии.
Анна и Герберт были, не считая еще одной женщины, единственными трансильванскими саксами, оставшимися в деревне. Некоторые сохранили за собой свои дома или купили другие и проводили здесь лето; «летние саксонцы», сказал про них Герберт, и было непонятно, говорит ли он с презрением или же нет.
Льву хотелось бы узнать, почему они остались, но он не спросил, а вместо этого рассказал за ужином, что вообще-то он странствовал на велосипеде. Он произнес слово «отпуск», хотя это показалось ему странным, и он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь уходил в отпуск, не говоря уже о том, что он в нем и не нуждался. Он стыдился того, что спрятал свое странствие в достоверной истории, но ведь что-то ему необходимо было сказать.
Ужин состоял из овощного супа, поджаренной колбасы с картофельным пюре и консервированной паприки. Анна, которая в этот будний день готовила только суп, пополнила ужин из запасов, как делают, когда приходят гости. Герберт налил вина, и Лев узнал, что у четы два сына, младший, чью футболку он надел, и старший, у которого у самого есть дети. Оба жили в Штутгарте.
Постелили ему в каморке, выходящей во двор. Он разделся, лег на прохладное, свежее постельное белье. Когда дверь приоткрылась на щелочку и Анна спросила, не надо ли ему чего-нибудь еще, он едва смог пролепетать «спасибо».
На следующий день он, смущенный, вышел во двор. Анна стерла его смущение, сказав, что он хороший гость: сэкономил им на своем завтраке.
Его постиранная одежда, как и было обещано, уже высохла.
Герберт смазывал цепь велосипеда.
— Можешь его забрать, — сказал он. — Мы на нем уже не ездим.
Это он не сможет принять, сказал Лев.
— Почему? Велосипед здесь только зря стоит, место занимает.
Анна смотрела на него, спрятав руки в карманах передника.
Льву только и оставалось, что кивнуть. У него вдруг перехватило горло.
Эмиграция была неотвратимой. Как наркотическая зависимость.
Каждый боялся оказаться последним.
Анна и Герберт приняли решение остаться. Их дети уехали, их соседи, да и пастор тоже уехал. Чего они тут выжидают, спрашивали их. Они не выжидают, они тут живут, говорила Анна, и Лев был рад, что ни о чем не спросил.
Потерянное время, сказали они. Будто бывает время, которое можно сохранить.
После этого Лев смотрел на деревни, которые проезжал на своем новом велосипеде, другими глазами. Раньше он многое едва замечал; и в его деревне тоже были заброшенные дома, осиротевшие сады. И в его деревне в последние годы каждый смотрел на другого с вопросом: ну что, и ты уедешь? А на скамьях перед воротами судачили об уезжающих. И с каждым неуехавшим крепла надежда, что все-таки можно и остаться.
В приходском помещении на полу валялись осколки и занесенные ветром листья. Церковные окна полопались, обрезанные веревки в звоннице лежали как змеи. В другой церкви обрушился свод, фрагменты потолка кто-то разложил на церковных скамьях. В ризнице стояла мебель, сундуки, свернутые рулоном ковры, тачка. Было прохладно, пахло подушками, свечным воском, сыростью. В одном селении православная община использовала помещение протестантской церкви, на алтаре стояли иконы. В другой церкви какой-то мужчина бродил по хорам, как будто искал Бога. Лев сел на скамью и читал записи на стенах. Прочитал: «Если вы не верите, то не спасетесь».
Анна дала ему с собой бутерброды, сыр и паприку, настояла также и на том, чтобы футболку ее сына он оставил себе. Может быть, предположил Лев, ей радостно представлять, что