Свадебные люди - Элисон Эспач
— Прости, — сказала Мия.
Мия опустилась на колени. В фантазиях Фиби она всегда просила прощения именно так: буквально ползала у её ног. Фиби не верила, что это происходит на самом деле, и почувствовала, как её охватывает возбуждение.
Но тут Мия добавила: «Извини, это всего на минуту», — и Фиби страшно разозлилась. Потому что застрявшая бумага всегда отнимает больше минуты. Фиби это знала. Мия это знала. Мия начала открывать все отсеки, которые велел открыть аппарат, но всё равно ничего не получалось: она не знала, где пятый. Обычно Фиби уже помогала бы искать пятый отсек, но сейчас отказалась.
— Ты за это просишь прощения? — спросила Фиби.
Мия покосилась на стол секретаря, словно предлагая Фиби не устраивать сцену здесь, так близко к кексу Джейн. И Фиби вдруг поняла, почему любовные связи заканчиваются чьей-нибудь смертью. Её ярость была разрушительной, слишком огромной для тихого гудения этого маленького кабинета.
— Ты спала с моим мужем, — сказала Фиби. Не кричала, но достаточно громко, чтобы Джейн услышала.
— Послушай, мне жаль, что я причинила тебе боль, — прошептала Мия. — Жаль, что всё получилось именно так. Но я не жалею, что это случилось. Не могу. Я его люблю.
— Нет, это я его люблю, — сказала Фиби. — Он мой муж.
Она чувствовала себя глупо: спорит о муже с коллегой, чья рука застряла в пятом отсеке, словно та собралась принимать роды у документа. Всё должно было происходить иначе. В её фантазии Фиби вообще не упоминает мужа. Вместо этого произносит громкий, страстный монолог о том, какая Мия ужасная женщина, предательница из предательниц, позор для всех женщин, — а потом выходит из кабинета, из здания, чувствуя себя победительницей, чтобы никогда больше не вернуться.
— Он тебе не муж, — сказала Мия. — Уже нет.
Фиби чувствовала себя сумасшедшей. Будто снова стала ребёнком и плакала из-за ванны, которую отец не разрешал принять, потому что ему надо было на работу. «Ну давай, Фиби, устрой истерику, посмотрим, чего ты добьёшься», — сказал тогда отец. И тогда она усвоила: не добьёшься ничего, кроме того, что отец выйдет из комнаты.
— Я думала, ты моя подруга, — спокойно сказала Фиби. Она пыталась взять себя в руки. Не вынесет, если Мия уйдёт, оставит её одну с этим ужасным чувством.
— Я была твоей подругой, — сказала Мия. — И всегда буду жалеть, что навредила нашей дружбе.
— Навредила? Ты её уничтожила. Ты уничтожила всё. Мою жизнь. Мою работу. Мой брак.
— Ты мне правда нравишься, Фиби. И я надеюсь, что в конце концов мы всё-таки сможем как-то дружить. Но твой брак разрушила не я. Это не моя вина. Мэтт влюбился в меня только потому, что вашему браку уже пришёл конец.
Словно ставя точку в споре, Мия вытащила лист бумаги. Мия устранила замятие, но было поздно. Занятие началось пять минут назад. Фиби уже развелась. Фиби подписала последние бумаги. Её гнев ничего не мог здесь изменить.
Дверь открылась. Стэн, специалист по американской литературе, взглянул на чёрное платье и сказал: «Ого-го, Фиби, отличное платье!»
Ничего, кроме «Спасибо», она не придумала.
Потом Мия выскользнула из кабинета со своими бумагами, а Фиби ещё немного постояла, совершенно опустошённая, сровненная с землёй, словно место, куда только что упала бомба. Она пришла на занятие с пустыми руками, поздоровалась со студентами — и да, понимала, почему они никогда не здороваются в ответ. Этот урок она усвоила в прошлом месяце на йоге: инструктор поздоровался, и все ждали, пока ответит кто-нибудь другой. Все всегда надеялись, что смелым окажется кто-то другой. Они были как Фиби.
Но Фиби от них тошнило. От себя тошнило. От всего тошнило.
Не сказав ни слова, она вышла из аудитории, села в машину и поехала домой. К тому времени, как вошла на кухню, у неё дрожали руки. Что-то было не так. Она позвонила психотерапевту: может, он поможет. Но и с его голосом что-то было не так.
— Послушайте, прежде чем мы проведём ещё один сеанс, вам нужно кое-что знать, — сказал он. Почему он звучит точь-в-точь как муж перед уходом?
— Я долго и много об этом думал, Фиби, но, к сожалению, мне придётся отказаться от работы с вашей новой страховой компанией, — сказал психотерапевт. — Их деловая практика слишком неэтична, и я отказываюсь так работать.
Потом напомнил, что сейчас он устанавливает границы, — словно для неё это может стать полезным уроком.
— Если вы хотите продолжить, этот сеанс и все последующие вам придётся оплачивать из своего кармана, — добавил он.
Она повесила трубку. Продолжать было не по средствам. Мэтт платил ей небольшое содержание, но его хватало только на новую страховку: после развода его полис перестал на неё распространяться. Тысяча долларов в месяц — и покрытие лишь на случай катастрофы. Попытки остаться в живых начинали её разорять, и, хотя копить Фиби умела не хуже, чем исследовать, деньги на детском счёте подходили к концу. Придётся снова повсюду искать преподавательскую работу, но она уже знала: это безнадёжно. Пробовала в прошлом августе.
Значит, придётся продать дом. Другого выхода нет. Но продать дом она не могла. Дом — единственное, что у неё осталось. И Гарри.
«Если, конечно, ты принимаешь страховку United», — пошутила она. По крайней мере, шутить ещё могла. По крайней мере, у неё ещё был Гарри. А где, собственно, Гарри? Она потрясла пузырьком его обезболивающего: на этот звук Гарри всегда прибегал, потому что таблетки были со вкусом тунца. Но Гарри не прибежал, и она поняла. Ещё до того, как нашла его в подвале, свернувшегося в себя, она уже поняла.
От горя она была не в силах его похоронить. Она просто оставила Гарри там, поехала к Джо, напилась до беспамятства, а наутро проснулась с такой головной болью, с такой тяжестью на груди, что поняла: её жизнь закончилась.
Но всё-таки был вторник. Второй день семестра. В половине одиннадцатого у неё опять «Введение в литературу». Она поджарила хлеб. Просмотрела старые конспекты к лекции о «Листьях травы». Увидела пометки прежней себя на полях рядом со