Пламя Венеции - Джованни Монтанаро

Лючия ревновала; казалось бы, ей не должно быть никакого дела – но она продолжала ревновать. От печей доносился хор: «Будем надеяться, что у них скоро все наладится».

Они утратили легкость, они всё испортили. Тициано решил, что с него довольно. Поговорил с Ирмой – та сказала, что так дальше нельзя, – и он вдруг осознал, что любовь превратилась в злость. Подумал, что ошибся, что недооценил существование Улиссе; наверное, он и правда мечтал о жизни с Еленой, но не сложилось. Наступает день, когда всему приходит конец. Без сцен и мелодрам. У него вся жизнь впереди.

– Что с тобой? – спрашивала Елена, измученная его молчанием; он никогда не умел выдерживать его дольше нескольких дней, а теперь оно тянулось уже неделями.

– Ничего, а что?

– Ты со мной больше не разговариваешь.

– Нам больше нечего сказать друг другу.

Было тяжело. Невыносимо тяжело. Потому что он понимал – оставаться здесь он не может, и потому что чувствовал: он любит ее по-настоящему. В один день он пришел с заявлением об уходе, которое ей не нужно было даже читать.

– Уходишь?

– Да.

– Останься.

– Ты говоришь неубедительно.

Они посмотрели друг на друга с любовью – они вместе ушли на войну и вместе погибли на ней.

Когда она пришла на избирательный участок в лицее Фоскарини – в котором когда-то училась, – сомнений у нее не было. Она проголосовала «нет» – то есть за развод[16]. Но спрашивала себя: а ушла бы она сама когда-нибудь от Клаудио? И время от времени думала, что это было бы несправедливо и что Тициано теперь далеко. За долгие месяцы она видела его лишь пару раз. Они столкнулись на причале у Фондамента-Нуове, но шли в разные стороны – держались поодаль, делая вид, что не замечают друг друга.

В другой раз, у Сан-Дзан-Дегола, она его окликнула, хотя он показался ей сердитым.

– Как ты?

– Прекрасно.

– Ты снова отрастил бакенбарды.

Она тоже сменила стрижку – волосы стали легче, каскадом, как было модно в те годы; ей казалось, что обновление – хороший способ перевернуть страницу. Он заметил перемену, но удержался от комплиментов. Она возбуждала его, и он не хотел, чтобы она это поняла. Мало-помалу, впрочем, он оттаял, и они насладились этим коротким мгновением. Расходясь, оба почувствовали тоску.

Часто один из них думал о другом – тоска мешалась с облегчением, желание – с болью. Мысли сменяли друг друга: «Я так скучаю» – «От этих отношений один стресс». Оба были на Мурано, в нескольких метрах друг от друга, и чтобы встретиться, достаточно было выйти из дома, свернуть в калле, перейти мост, – но мысль о том, что они ошиблись, что можно вернуть все назад, с каждым днем становилась лишь более зыбкой. Зато они часто виделись во снах – там им удавалось разговаривать без обиды, жить жизнью, которой больше не было.

Так или иначе, они справлялись. Елену то и дело накрывало – панические атаки, приступы тревоги из-за их разлуки, – но зато у мастерской дела шли отлично: выплатила последний взнос по кредитам, и, хотя производство «Космических стекол» было решено свернуть, обороты не снизились. Более того – теперь от желающих занять место нового мастера не было отбоя, и она наняла одного, лет шестидесяти, прежде работавшего у Salviati: сарказма минимум, волос еще меньше, зато блестящий знаток рецептур и более чем приличный стеклодув. «По крайней мере, голову из-за него не потеряю», – сказала она себе. На остров она старалась заглядывать пореже – еще и потому, что в остериях вовсю смаковали непристойные россказни о романе между хозяйкой и мастером, снова принялись судачить о ее нарядах и украшениях, наперебой пророчили скорый крах фирмы, приписывая все заслуги «Космических стекол» одному Тициано: «Да что она сделает одна?» Елена скучала по нему, но старалась не отставать от времени: проектировала хрусталь с сусальным золотом, линейки бокалов, выпустила новую коллекцию с авантюрином – «Случайные стекла», которую оценили закупщики. Чтобы положить конец пересудам о сворачивании дела, она поручила архитекторам расширить здание мастерской – с непременным условием, чтобы оно стало хотя бы на сантиметр длиннее и шире, чем мастерская кузенов Пеллегрин. И хотя нам, женщинам, пробиться всегда непросто, у нее получалось. Впрочем, она была уже не единственная – на сцену выходили и другие: исторически женщин допускали разве что к упаковке или к работе с бусинами, а теперь все больше из них занимались проектированием и играли первостепенные роли в цехах – как Лаура де Сантильяна, возглавившая мастерскую Venini.

А вот Тициано места себе не находил. Стекло, конечно, оставалось делом его жизни, его одержимостью, но в Cenedese, вдали от Fornace dell’Est, вдали от Елены, он работал без искры. Зато увлекся другим: предметами дизайна, венецианской живописью и – больше всего – музыкой. Долгими вечерами он слушал Дэвида Боуи и Лучо Далла, Рино Гаэтано и «Io che non vivo» Пино Донаджо, но главное – классику: Моцарта, Альбинони, а из додекафонической школы – Малипьеро, Ноно и Мадерну. Женщины у него были; он любил приводить их к себе в мансарду, рассказывать им про стекло, вспоминать, как торговал льдом, – и жил так, ни к кому не привязываясь, хотя время от времени ему не давала покоя мысль, что ни одна из них не была так интересна, как Елена, или так нежна, как Лючия.

В Кастелло он возвращался часто. Там его ждали не только семья, но и друзья детства, белье на веревках и детский гомон. Ему казалось, что время здесь останавливается.

Но это было не так. Он понял это в один душный летний день, когда увидел, что никто больше не нырял в канал, а ведь сам он в детстве делал это постоянно. Он знал почему: Маргера отравила лагуну – а заодно и легкие его отца.

Улиссе исполнилось четырнадцать.

От отца он унаследовал кудрявые волосы и строптивый нрав. От матери – форму лица, тонкие руки, вздернутый нос, брови. Но больше всего он напоминал ее, находясь на баскетбольной площадке. Недавно его взяли в молодежную команду «Рейер»: он прирожденный лидер – раздавал пасы, бросал отчаянно, финтами сбивал защитников с толку; жаль только, что слишком часто упрямился и тянул одеяло на себя, пытаясь завершить атаку в одиночку.

Может быть, чтобы загладить вину за время, проведенное с Тициано, а главное – потому что Улиссе очень хотел видеть