Свадебные люди - Элисон Эспач

— По-моему, они просто, ну, разговаривают, — говорит Фиби.

— О, с моей матерью «просто разговаривать» не бывает, — говорит Лайла. — Из неё вечно льётся какой-то бешеный поток информации: вот я только что прочла новую книгу о Гауди, а теперь перескажу тебе всё дословно. И отец тридцать лет сидел и терпел, пока наконец не взорвался и не заявил, что ненавидит модернистское искусство. Он признался нам в этом на смертном одре. Разве не ужасно?

— Подожди, что? — спрашивает Фиби. — Твой отец на смертном одре признался, что ему не нравится модернистское искусство?

— Именно, — говорит Лайла. — Позвонил из больницы, попросил включить громкую связь. Мы все собрались вокруг, ведь никогда не знали, какой звонок окажется последним. И он такой: «Дорогие мои, в конце жизни каждый человек должен примириться со своей истинной природой. Пора и мне». А мама такая: «Ты уверен, что это хорошая идея, Генри?» А отец: «Я всегда презирал модернистское искусство, особенно кубистов и всё, что было после».

Особенно он винил Пикассо: тот придал респектабельность всему движению, отказавшемуся изображать действительность в живописи.

— Может, в других семьях это и не было бы великим признанием, но весь брак моих родителей, по сути, держался на том, что они такие щедрые, благородные покровители современного искусства, — говорит Лайла. — Первую картину маме купил отец.

Они влюбились, вместе покупая искусство. Прославились, собрав одну из важнейших в стране коллекций современных художников. Каждый год жертвовали пятьсот тысяч долларов Национальному фонду искусств. Всё это придавало смысл миллионам, которые её отец зарабатывал на утилизации отходов. Помогало осмысленно взглянуть на мусорные полигоны, которыми он владел по всей стране.

— И вдруг выясняется, что всё это он затеял, только чтобы поначалу произвести на маму впечатление, — говорит Лайла. — А дальше — целая нарезка маминых монологов: её мать была права, ни за что не следовало выходить за мужчину настолько старше, который буквально занимается мусором, да как он смеет называть что-либо хламом, тем более кубизм, и теперь-то она понимает, что надо было выходить за Грегори Ланкастера, двоюродного брата её кузена, как советовала мать. Потому что кто теперь в дураках? Грегори-то ещё жив.

Фиби смотрит в бинокль и видит, как Джим отходит. Ждёт, изменится ли что-нибудь в лице матери Лайлы. Интересно, тяжело ли ей быть одной на этой свадьбе после смерти мужа. Тревожится ли она о том, с кем будет говорить дальше? Сколько придётся простоять в одиночестве?

— И теперь мама уверена, что я, выходя за Гэри, совершаю такую же ошибку, как она, — говорит Лайла.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне говорит! Когда надерётся в два часа дня, так прямо и говорит: «Лайла, не обязательно выходить замуж только потому, что отец перед смертью мечтал увидеть твою свадьбу. Какая разница? Он уже умер!» А потом заводится: может, мне стоит ещё подумать, прежде чем, как она, выходить за пожилого мужчину, который занимается отходами.

— Я думала, Гэри врач?

— У отца были мусорные полигоны. Гэри — гастроэнтеролог. Совершенно разные профессии. А мама: «Я и говорю, оба занимаются отходами. Два человека, чьё призвание — помогать стране разбираться с её дерьмом».

Лайла на мгновение умолкает, словно глубоко о чём-то задумалась. Может, обо всём пути собственной жизни.

— Можешь представить себе мать, которая с тобой так разговаривает?

— Моя мать умерла, — говорит Фиби.

— А. Ну, тогда тебе повезло. Моя мать только и делает, что произносит монологи, — говорит Лайла, словно сама сейчас занята не ровно тем же. — Именно поэтому речи на свадьбе ей не будет. Я всё твердила: «Мам, матери невесты вообще не полагается выступать». А она: «Да, и почему, как мы думаем, Лайла? Почему, по-твоему, мужчины всегда хотели, чтобы мать невесты молчала?»

Невеста делает ещё глоток.

— А я ей: «Дело не в мужчинах! Дело в тебе! С чего мне доверять тебе речь? Ты просто надерёшься, встанешь там и начнёшь рассказывать, что Гэри для меня слишком старый, или ещё что-нибудь!»

Фиби гадает, долго ли Лайла может говорить, не получая ответа. И снова думает: может, вот она, разница между детством с матерью и без. Мать помогает поверить, что всем хочется услышать каждую твою мысль. Мать помогает говорить не думая. Позволяет доверять даже самой ужасной версии себя, кричать, орать и плакать, зная: после всего этого мама по-прежнему будет любить. Подростком Фиби то и дело поражалась тому, как ужасно её подруги обращаются с матерями. А матери терпели: знали, что порой и сами ужасны. Матери тоже совершали ошибки.

Но мать Фиби стояла высоко на каминной полке, в золочёной раме, словно святая мученица. Под её взглядом Фиби старательно избегала любых ошибок. Была тихой и послушной, никогда не говорила слишком быстро или слишком громко: ни за что не хотела обременять отца. Так же она чувствовала себя и в браке. Следила, чтобы не плакать слишком сильно, не рассказывать за ужином путаных историй. Следила, чтобы всегда ложиться в красивой пижаме. Следила, чтобы никогда не терять самообладания. Даже в конце, узнав об измене, осталась так спокойна, что муж растерялся. «Ты так хорошо это воспринимаешь», — сказал Мэтт.

А Лайла говорит без конца, без внятных переходов с темы на тему, предполагая, что Фиби — совершенно постороннему человеку, который уже несколько раз объявил, что хочет умереть, — интересна каждая подробность её личной жизни. Фиби не может решить, видела ли когда-нибудь что-то более возмутительное — или более впечатляющее.

Так или иначе, ей интересно.

— Насколько Гэри старше тебя? — спрашивает Фиби.

— Всего на одиннадцать с половиной лет, — говорит невеста. — Ему сорок, но почти не скажешь.

— А, — говорит Фиби, и это действительно не производит на неё впечатления. — Ничего страшного. Я видела гораздо хуже.

— Например? — Невеста смотрит с надеждой.

— Например, у нас в университете семидесятипятилетний историк завёл роман с двадцатишестилетней секретаршей.

— Господи. Вот это просто странно.

— Особенно учитывая, что диссертацию она даже не собиралась писать, — говорит Фиби. Приятно вот так непринуждённо говорить о своей прежней жизни. Словно всё это просто забавный материал для разговора с Лайлой. — То есть мы никак не могли понять, зачем ей это вообще. Что секретарше без всяких академических амбиций даёт роман с женатым учёным гериатрического возраста?

— Может, она влюбилась, — говорит невеста. — Не всё на свете патология, знаешь ли. Я маме говорила: «Мам, не всё связано с тем, что папа умирал! Когда я познакомилась с Гэри, я даже не знала, что папа умирает». Гэри просто случайно зашёл к нам в галерею: искал картины для нового дома. А через два