Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

страху полетов, не имея ни малейшего понятия о том, как летают искусственные птицы, или оберегать, успокаивать лепечущее существо, подавляя собственную уязвимость. Так Виктория познала суть материнства: посвящение себя другому человеку. Она сидела неподвижно, с ровной спиной и гордо прижимала новорожденную к груди. Однако вскоре зарычал мотор, замелькал пейзаж, и ее решимость пошатнулась. Виктория так затрепетала, что в итоге протянула ребенка Хулиану.

Весь полет она провела сжавшись в комочек. Хулиан, наоборот, дышал свободнее по мере того, как они удалялись от места преступления: топливо сжигало чувство вины. Приземлившись, они освободились во второй раз. Франция для новой жизни, семейное уравнение содержало неизвестную величину.

В сумке на ремне лежали простерилизованные соски, молоко в порошке, подгузники и свежезаполненная справка о составе семьи. Их взгляды растворялись в глазах нового существа. Руки обучались новым движениям. Каждая минута казалась победной.

Венец всему — первая детская улыбка.

Колеса синей коляски для английской принцессы катились по аллеям парка Монсо.

Гордость сочилась из всех пор родителей — они вышагивали, как на параде. Малышка оказалась идеальной: светлая кожа, розовые щеки, зеленые глаза. Она не стала усложнять им жизнь непохожей внешностью. Ничто не выдавало фальшивку, а любовь была настоящей.

Крошечный черенок пустит корни в парижской почве.

Хулиан с Викторией обзавелись новой работой и покинули тесную мансарду в Шестнадцатом округе. Невероятное везение: на этот раз им досталось служебное жилье. Через какое-то время они станут хранителями театра, расположенного неподалеку от Оперы в центре столицы Francia[49]. Они поселятся в крошечной квартирке, спрятанной в лабиринте коридоров исторического здания. Что может быть лучше бульварного театра, чтобы разыграть новую жизнь втроем.

Четыре месяца спустя малышка заболела — внезапно и загадочно. Ни один педиатр не понимал, что происходит. Вялое дитя охватил сильнейший жар. Улыбка стерлась, а вместо нее появилась гримаса, выражающая необъяснимое страдание. Беспокойство.

Хулиан и Виктория в слезах помчались в детский госпиталь Сент-Винсент-де-Поль, где малышку отправили на химиотерапию. Выяснилось, что ее поразила острая инфекция мочевыводящих путей. Уму непостижимо.

Девочка вырывалась из рук врачей и медсестер. Пришлось привязать ее к решетке кровати. Дрожащий Хулиан едва не набросился на медицинский персонал, но в тот момент понимал, что это очень плохая идея. И наблюдал.

Опершись локтями на бедра и уронив голову в ладони, этот глупец не мог даже помолиться, но думал о высших силах, которые гораздо могущественнее него. Он не обращался напрямую к Богу, но просил всех причастных, чтобы ребенок выжил. Внутренним голосом, охрипшим от алкоголя и сигарет, он впервые в жизни умолял. Никто его не слышал, значит, и смеяться было некому. Кроме того, ему было плевать. Если бы потребовалось, он бы искупался в святой воде — лишь бы выбраться из этого ада.

Утром, когда Виктория отправилась домой за сменными вещами, он попросил ее принести фотоаппарат. Воспоминания о больнице и отчаянии не входит в число тех, которые хочется сохранить, но Хулиан решил сделать хотя бы снимок дочери — раз уж ему запретили брать ее на руки.

Он смотрел на свою девочку сквозь объектив тридцатимиллиметровой «Минольты». Может, именно напичканная технологиями коробка позабавила ребенка? Несмотря на путы, капельницы и химию, текущую по ее венам, малышка вдруг улыбнулась. Она взглянула в объектив и расплылась в улыбке, показав четыре крошечных зубика в розовых гладких, словно жвачка, деснах.

Она выжила. Испытание и беспокойство лишь укрепили любовь, которой прониклись Хулиан и Виктория с первого дня.

Отец хочет с тобой поговорить.

Мать звонила каждый день примерно в одно и то же время, к шести вечера, когда выходила на прогулку с собакой. С новым тысячелетием она открыла для себя свободу мобильной связи. Едва только четыре буквы высвечивались на экране, у меня начиналась паническая атака, м-а-м-а. Волнение зарождалось где-то под ногтями, распространялось на кутикулу, я начинала грызть заусеницы, после чего вырывала кусочки сухого эпидермиса. К концу дня пальцы кровоточили. Тогда я принималась за кожу головы и чесалась, словно обезьяна, пока не образовывалась рана — крошечный сочащийся кратер у корней волос. Испуг овладевал мной, будто река, готовая вот-вот выйти из берегов. К мозгу приливала кровь, грудь сжималась, солнечное сплетение скрючивалось.

— Мата? Что случилось?

Я всегда боялась плохих новостей. Участь всех, у кого в семье есть алкоголики или наркоманы. Мать никогда ничего не уточняла, а сразу переходила к просьбам и требованиям: сходи в банк, подпиши бумаги, позвони врачу, сопроводи на рентген. Я была ее личной ассистенткой, а зарплату мне выдавали рулонами туалетной бумаги, мусорными мешками и бумажными полотенцами каждый раз, когда мы виделись. До конца жизни она будет снабжать меня инвентарем уборщицы, как она это называла. Мусорные мешки всегда пригодятся. Она была права.

Я боялась ежедневных звонков, предвосхищая драки, изоляторы (отец провел в участках немало времени) или сердечные приступы. Несколько месяцев подряд она волновалась за него сильнее обычного. Tu padre[50] странно говорит, хромает, отказывается идти к врачу — ну ты его знаешь. Она страшилась ехать с ним в отпуск, опасалась, что там с ним случится удар. Буквально все в отце пугало: его приступы ярости, насилие, а теперь и состояние здоровья.

Его день начинался ночью: примерно в два часа он завтракал, пил кофе и смотрел телевизор. Дождавшись восьми, он решал, что пора перейти на выпивку. Безработица, гордость, клубок обид и злости окончательно его придавили. Теперь он заперся в каморке и отказывался со мной разговаривать. Злился без видимой причины. Однажды, когда мне было лет двадцать, я посмела перечить, после чего он полностью ушел в себя. Утверждая, будто все еще сердится из-за пирсинга и каждого слова, сказанного поперек, он больше не издавал в мою сторону ни звука. Этот идиот попросту дулся. Когда я узнала об удочерении, то поняла, что он тяжело воспринимал мои подростковые выходки. Он, приемный отец, мужчина, не сумевший зачать. Я повторяла себе: наверное, он не получил должного признания и благодарности. Я боялась идти к нему, смотреть на него, разговаривать с ним.

— Кое-что случилось с отцом. Он болен. Передаю трубку doctor.

Матери удалось вызвать врача на дом в срочном порядке. Отец больше не мог ходить, а она не понимала, что он говорит. Она обратилась к доктору: пожалуйста, объясните дочери. Я слышала всхлипывания.

— Ваш отец перенес инсульт несколько месяцев назад может, год. Он ничего не говорил — тот еще упрямец, — но определенно страдал. Левую сторону тела разбил паралич. В