Смятение чувств - Стефан Цвейг

я всем телом ощутил его натренированную уверенность по отдаче деревянного настила. И в тот же миг стройное женское тело, взмыв в воздух и описав дугу наподобие турецкой сабли, стремительно, красиво, головой вниз, ушло в воду. Раздался лишь легкий всплеск, чуть вспенилась белой кипенью вода, а стройная фигурка уже снова вынырнула и резкими, энергичными гребками поплыла к островку на середине пруда. «За ней! Догнать!» – азартно стрельнуло в мозгу, я ринулся следом и, мощными рывками выбрасывая плечи из воды, устремился в погоню. Однако незнакомка, судя по всему, заметившая мои намерения и тоже не чуждая спортивного азарта, уверенно пользуясь своим гандикапом, уже достигла острова и, резко повернув, поплыла обратно. Со своей стороны, и я, разгадав ее замысел, повторил ее маневр и еще поднажал, уже почти настигнув беглянку, уже рассекая руками ее пенистый след, – нас разделяло не больше двух метров, но тут отважная ловкачка вдруг нырнула, а немного погодя голова ее снова показалась над водой уже возле самого барьера женской купальни, что исключало дальнейшее преследование. Рассыпая брызги вокруг себя, гордая победительница поднялась по лесенке, но наверху все-таки вынуждена была остановиться, прижав к груди руку – должно быть, переводила дух; однако потом обернулась и, увидев меня, все еще дрейфующего возле барьера, от души рассмеялась, озорно сверкнув зубами. Лица ее я против солнца да еще под купальной шапочкой толком разглядеть не мог, так что мне, побежденному, достался лишь этот ее веселый, торжествующий смех.

Мне было и досадно и радостно: впервые с берлинских времен я снова ощутил на себе оценивающий и даже заинтригованный женский взгляд – как знать, а вдруг он сулит приключение? В три гребка я переплыл к мужской купальне, не вытираясь, прямо на мокрое тело натянул одежду, лишь бы не упустить беглянку теперь уже на выходе. Ждать пришлось минут десять, но вот моя отважная и удачливая соперница, – не опознать ее по стройной, мальчишеской фигуре было невозможно, – все-таки вышла уверенным, легким шагом, который она, впрочем, тут же ускорила, как только поняла, что я ее дожидаюсь, в очевидном намерении заранее пресечь все мои попытки с ней заговорить. Она шла вперед с той же энергичной стремительностью, как давеча плыла, и казалось, все существо ее радостно подчинено ладным движениям этого юного, пожалуй, чересчур стройного, все-таки немного худощавого тела; я и вправду чуть не запыхался, стараясь приноровиться к ее летящей походке, и как бы невзначай, не привлекая внимания посторонних, ее нагнать. Наконец мне это удалось: на повороте дороги я ловко перерезал ей путь и, на бравый студенческий манер сдернув шляпу и отвесив галантный поклон, спросил, толком даже не успев посмотреть ей в глаза, можно ли ее проводить. Искоса одарив меня насмешливым взглядом, она, не замедляя шага, почти с неприкрытой иронией ответила:

– Если для вас это не слишком быстро, почему бы и нет? Я очень спешу.

Весьма ободренный столь непринужденным тоном, я начал заигрывать, засыпая ее множеством навязчивых и в большинстве своем дурацких вопросов, на которые она, однако, отвечала с такой легкостью и почти обескураживающей прямотой, что меня ее смелость, против ожиданий, не столько поощряла, сколько озадачивала и даже приводила в смущение. Мой-то берлинский репертуар заигрываний больше был рассчитан на сопротивление и шутливую пикировку, нежели на такой вот разговор напрямик, да еще чуть ли не на бегу; в итоге меня не покидало чувство, что я уже во второй раз весьма неуклюже и безуспешно вступил в состязание с явно превосходящей меня противницей.

Но худшее было еще впереди. Ибо когда я, заходя в своей назойливости все дальше, спросил незнакомку, где она живет, тут меня вдруг прямо-таки полоснул озорной и надменный взгляд ее темно-карих глаз, и она ответила, уже не сдерживая смеха:

– Рядом с вами. В самой непосредственной близости.

Я опешил. Она же только еще раз искоса на меня глянула, желая убедиться, что парфянская стрела попала в цель. О да, она попала и засела глубоко, пронзив мне горло, лишив меня дара речи. Куда подевался весь мой наглый берлинский апломб; оробело, да что там, почти подобострастно я пролепетал, не досаждает ли ей мое общество.

– С какой стати? – снова улыбнулась она. – Да нам и осталось-то всего два квартала, вполне можем пройти их вместе.

В этот миг у меня потемнело в глазах, я еле ноги передвигал, но что было делать, смыться в такой ситуации было бы еще оскорбительнее: так что я, хочешь не хочешь, проводил ее до дома, где квартировал и сам. Тут она внезапно остановилась, протянула мне руку и с приветливой улыбкой сказала:

– Спасибо, что проводили. Сегодня вечером, в шесть, вы ведь будете у моего мужа?

От стыда я, должно быть, покраснел как рак. И даже не дав мне начать извиняться, она уже легко взбежала по лестнице, а я остался внизу, с ужасом припоминая свои идиотские, столь катастрофически неуместные заигрывания. Ведь я, самовлюбленный болван, в воскресенье еще и на прогулку ее пригласил как какую-нибудь девчонку-швею, я, как последний пошляк, расхваливал ее фигуру, а потом и вовсе завел сентиментальную студенческую шарманку о несчастном, одиноком школяре, – от накатившего отвращения меня просто мутило. А она теперь, ясное дело, пойдет к мужу и с издевательским смешком доложит ему про все мои дурацкие поползновения – ему, чей приговор для меня важнее и страшнее всего, выглядеть в чьих глазах смешным для меня мучительнее, чем принародно, нагишом, быть высеченным на рыночной площади!

Ужасные часы в ожидании вечера: в тысячный раз я мысленно видел тонкую ироническую усмешку, с которой он меня встретит, – о, мне ли не знать, сколь виртуозно владеет он язвительным словом, каким раскаленным клинком умеет вонзить разящее замечание в самое больное место. Приговоренный с меньшей тоской и страхом восходит на эшафот, чем я в тот вечер поднимался по лестнице, а едва я, давясь комком ужаса в горле, вошел к нему в кабинет, робость и растерянность мои усугубились вдвойне – ведь мне явственно послышалось из соседней комнаты зловещее, как шипение змеи, шуршание дамского платья. Ну конечно, надменная гордячка хочет еще и потешиться над моим позором, насладиться унижением развязного, не в меру болтливого юнца. Наконец вошел мой учитель.

– Что с вами такое? – озабоченно спросил он. – На вас лица нет.

Даже за этими словами чуя подвох, я невнятно что-то возразил, внутренне уже приготовившись к взбучке. Но ожидаемой экзекуции не последовало, он, по обыкновению, сразу же заговорил о сугубо научных материях, и ни в едином его слове я, сколь