Свадебные люди - Элисон Эспач

— Это очень плохо? — спросил Мэтт.

— Да, — сказала она. — Очень плохо.

На то, чтобы закончить диссертацию, оставалось две недели. И в отличие от Мэтта её не ждала осенью должность с перспективой постоянного контракта. Повезло, объяснил он: кое-кто вовремя вышел на пенсию. Но Фиби знала, что дело не только в этом. Наверняка на кафедре философии все по-настоящему любили Мэтта — она уже чувствовала, как сама начинает его любить. В какой бы комнате он ни оказался, капитаном становился он, и рядом с ним казалось, что всё будет хорошо. Он будет руководить программой стажировок, поможет разобраться, почему философия больше никого не интересует, и издаст книгу, которая получит восторженные отзывы, — такую популярную, что даже принесёт ему деньги.

А Фиби любимицей кафедры не была. Её не ненавидели, но и звездой она не считалась: в отличие от многих коллег у неё не было настоящих публикаций, потому что она вечно сидела в компьютерном классе и всё пыталась закончить диссертацию.

И всё же оно того стоило, подумала Фиби: потерять утреннюю работу, получив взамен его общество. Может быть, именно об этом говорил отец. Может быть, именно такой жизни он для неё хотел.

— Поражаюсь твоему спокойствию, — сказал Мэтт. — У меня бы всё утреннее пропало — я бы уже сидел под столом, рыдал и пил джин.

— Ну, джина-то нет, так что… — сказала Фиби.

— О, джин есть. По статистике в каждом учебном корпусе найдётся хотя бы одна бутылка джина.

— Пойдём найдём.

— Сначала работа, — сказал Мэтт. — Джин потом.

Они вернулись к работе, но сосредоточиться у неё не получалось. В комнате что-то изменилось. Ей хотелось сидеть здесь и пить джин с этим мужчиной. Хотелось знать: а как всё-таки выглядела Вирджиния Вулф? Она нашла в интернете её фотографию и поняла, что никогда толком не рассматривала эту женщину. Да, видела квадратный портрет на обороте книг, которые читали коллеги, но в тот день увидела Вулф по-новому — так же, как вдруг увидела себя: глазами Мэтта. Глазами влюбляющегося мужчины она разглядела, сколько было в Вулф жизни, как та была красива в правильном ракурсе. Фиби всегда думала о себе так же. Симпатичная, но только под определённым углом.

— Ладно, сдаюсь, — сказал Мэтт. — Всё, что я тут делаю, — гуглю фотографии Вирджинии Вулф.

— Я тоже, — призналась она.

— Ну, тогда скажу тебе одно, — сказал Мэтт. — Боб определённо сделал тебе комплимент.

Она улыбнулась, укрывшись за своим компьютером.

Оба закончили диссертации и провели лето вместе, без работы. Долгие вечера в боулинге. Барабанщики, игравшие в кругу на Делмаре. Дальние поездки вдоль Миссисипи. Барбекю на фестивалях ловцов бобров. Она начала читать «Миссис Дэллоуэй» и влюбилась ещё и в эту книгу. Отправляла Мэтту любимые строки без всяких объяснений, и он понимал.

Но ничто не кажется столь странным, когда ты влюблён (а что это было, как не влюблённость?), как полное равнодушие других людей, — писала она.

Это как я сегодня на заправке, когда заливал бензин, — отвечал Мэтт. — Подумал: то есть мне по-прежнему надо заниматься всякими делами?

Но потом Септимус покончил с собой и начался осенний семестр. Она окончательно отложила «Миссис Дэллоуэй», а Мэтт переехал в новый кабинет. Фиби стала вести свой первый курс как внештатный преподаватель и снова принялась рассылать заявки на работу. Каждое прощание перед очередным собеседованием было мучительным — словно репетиция настоящего расставания. Она звонила ему из гостиниц и чувствовала себя школьницей, которая пытается узнать о Мэтте всё по телефону. Расскажи ещё о маме, об отце, о маленькой собаке, которую ты держал на руках, пока она истекала кровью на улице, а десерты ты любишь шоколадные или цитрусовые, а озёра или океаны, кошек или собак, и почему мир вечно заставляет нас выбирать?

— Люди любят создавать ложные противопоставления, — говорил Мэтт. — Так понятнее.

В ноябре ей впервые предложили работу — должность с перспективой постоянного контракта в одном из колледжей Висконсина. Она нашла городок в интернете, изучала его, как книгу, и мучилась, не зная, что делать. Она понимала: это возможность. Но, представляя себя там, видела только своего отца — в кресле, в тёмной комнате, совершенно одного.

— Решать, конечно, тебе, — сказал Мэтт, и Фиби разочаровалась. Она не хотела решать сама. Хотела, чтобы решил он — чтобы он был капитаном.

Она ничего не решила. Читала черновики новой статьи Мэтта: исправлять его работу было легче, чем свою. Советы она облекала в вопросы: ты знаешь, какую форму принимает твоя аргументация? Если закрыть глаза, сможешь её увидеть?

— Пойдём в парк, — сказал он как-то днём.

Все их знакомые шли в парк. Все уже два дня были помешаны на затмении. Даже друзья, которые ни во что не верили, как будто считали, что оно что-то значит. Что в нём заключена метафора. Что оно каким-то образом что-то символизирует. И ей хотелось это почувствовать, что бы это ни было, поэтому она смотрела прямо в тёмную середину, где прежде было солнце. Красный свет должен был ослеплять, но с ними всё было хорошо, они были защищены. Они были влюблены, не говоря уж о специальных очках, держались за руки в парке, окружённом особняками, построенными во времена Всемирной выставки. Фиби казалось, всё это так прекрасно.

— Слушай, — прошептал ей на ухо Мэтт, — хочешь, поженимся здесь?

Он прошептал это так непринуждённо, что Фиби оторопела. Тем же тоном, каким сказал: «Слушай, давай выпьем пива». Словно их брак был чем-то настолько естественным, настолько живым, что рос вокруг них, как трава.

В полдень Фиби просыпается от громкого стука в дверь.

— Я знала, что ты этого не сделаешь, — говорит Лайла. Входит и встаёт перед зеркалом в ванной. — Как тебе эта шляпа?

Мать невесты была права, думает Фиби. Воображения у невесты маловато. Фиби не может представить, каково это — настолько не интересоваться другими людьми. Не может представить, как войти в чужой гостиничный номер, к человеку, который открыто собирается покончить с собой, и не спросить: «Как ты?» Она даже сеанс психотерапии в Zoom не могла начать, не спросив психотерапевта: «Как у вас дела?» Это её страшно раздражало: разве она платит ему не за то, чтобы не принимать в расчёт, что он тоже человек? Но стоило увидеть его лицо, как становилось совершенно очевидно: перед ней другой человек, — и она уже начинала думать, каково это — девять часов в день сидеть в Zoom и слушать, как такие, как она, рассказывают, что больше не хотят трахаться