Осенняя почта - Юля Агапова
– Двадцать восемь, двадцать девять, двадцать десять. Я иду искать.
Я хлопнула поднос с содержимым на стол и вытянула из заднего кармана джинсов телефон, чтобы сфотографировать нехитрый натюрморт: фарфоровый чайник с букетом полевых цветов на боку, три кружки совсем из другого комплекта, блюдце с печеньем, густо обсыпанным корицей, – хорошо, что перед отъездом уговорила маму заглянуть в пекарню.
– Мама, ты где? – позвал Ваня.
– Слушай, – сказала я ему, не отрываясь от телефона, – в прятки не так играют.
– Ее нигде нет.
– Где-то она точно есть.
– Я везде уже искал.
– Если не нашел – значит, не везде.
Я налила чай только в одну кружку, раз остальным было не до того.
За спиной заворочался Федя.
– Нет, Кулек, – шепнула я, – только не сейчас.
Но Федя уже вовсю кряхтел.
Я отхлебнула из кружки и пошла в соседнюю комнату. Там заглянула под кровать: пусто и – после маминых стараний – чисто. Ни клубов пыли, ни монстров, ни мамы. А больше заглядывать было некуда.
Теперь Федя уже ревел. Чертыхнувшись, я пошла к нему. Взяла на руки, попыталась покачать, как делает мама, – не сработало.
Ваня смотрел на меня так, словно чего-то ждал. А что я могу сделать?
– Мама сейчас придет, – сказала я ему, перекрикивая Федю.
Не может ведь она упрямо сидеть в своем укрытии, слушая, как надрывается младенец.
– На веранде смотрел? – зачем-то спросила я Ваню, хотя понимала, что мы оба услышали бы, как скрипит дверь.
Ваня побежал проверять.
Перекладывая Федю с одной руки на другую, я подошла к окну. Туман подкрался к самым стеклам. Он окутал деревья так, что стволы и яблоки отдельными пятнами виднелись тут и там, словно карандашные штрихи на белом листе, растушеванные пальцем.
Я представила себе дом снаружи – одинокий, обложенный туманной ватой со всех сторон. Вата густеет, заползает в дымоход и появляется на кухне через широко открытый зев белой печки.
Что Ваня делает там так долго?
Тут он явился:
– На веранде нет!
Федя выпутался из пеленки и рубил руками воздух.
Так, что делает мама, когда Кулек не в настроении?
Ваня снова куда-то убежал, но тут же вернулся. В руке он держал бутылочку с соской. Пустую.
Я кивнула и положила Федю поперек дивана. С ним на руках приготовить смесь я не смогу. Да и со свободными руками не уверена, что получится. Я ни разу этого не делала.
На кухне заглянула в неразобранный пакет с продуктами, из которого полчаса назад достала чай с печеньем. Ни одной банки со смесью. Черт, неужели в чемодане?!
Я рванула обратно в комнату.
Ваня, стоя у дивана на коленях, с серьезным видом поглаживал Федю. Жаль, это не помогало. Голодный Федин плач переходил в визг.
Я с грохотом опрокинула чемодан на пол и прожужжала молнией. Так, одежда, подгузники (кстати!), конструктор, удлинитель… Серьезно?! О, погремушка! Я отложила в сторону пластикового медведя с кольцом вместо туловища и бренчащими шариками в голове.
Моя собственная голова сейчас походила на этого медведя. В ней тоже все гремело. Злость на маму, крик Феди и раздражение тихой покорностью Вани, который не задавал вопросов, не ревел, ничего не требовал, как будто уже знал что-то и смирился, – все это собралось вот такими горошинами в голове и, перемешиваясь, непрестанно бренчало.
Банка! Я повернула находку этикеткой к себе.
Да, то что надо.
Я вернулась на кухню, чтобы заняться смесью и хоть немного отдалиться от этого крика. И как Ваня его выдерживает?
Так, «Состав…», «хранить в сухом темном месте…», где же это? Вот: «Способ приготовления»!
Вскипятить воду.
Я вылила остатки воды из чайника в эмалированную кружку и открыла кран.
– Надо из бутылки.
Я вздрогнула. В проеме стоял Ваня.
– Что? – Я завернула вентиль.
– Мама воду для Феди из бутылки берет.
– Вань, какой бутылки?
– Такой, – брат развел ладони, отмеряя высоту бутылки, и добавил: – На ней еще розовое.
Я кинулась все к тому же пакету с продуктами.
– Эта? – вытащила я полуторалитровую пластиковую бутыль с розовой этикеткой.
Ваня кивнул.
Пока я изо всех сил встряхивала бутылочку с готовой мутной смесью – так велено по инструкции, – Федя уже не кричал, а хрипел.
Когда я приложила бутылочку к его посиневшим губам, Кулек даже не сразу понял, что происходит. Но вот наконец вцепился в соску и затих.
Я выдохнула. Погремушка в голове убавила звук.
– А ты руки вымыла? – вдруг спросил Ваня.
О чем это он?
– Мама, чтобы еду Феде делать, сначала руки с мылом моет.
Я промолчала.
Когда Кулек опустошил бутылочку, к нему подошел Ваня с погремушкой в руке.
Я снова удалилась к окну, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь туман.
Во мне боролось ощущение абсурдности происходящего с отчаяньем. Заново обходить дом бесполезно. Будь мама здесь, она бы не дала Кульку так долго рыдать. Давно вышла бы и взъерошила Ванины волосы, посмеявшись, что он забыл поискать в самом очевидном месте. Мне напомнила бы разобрать чемодан. А еще затопила бы печь. Я поежилась – дело шло к вечеру, и дом, в котором и без того не было жарко, начал остывать.
Куда она могла деться вот так, не сказав ни слова, оставив нас троих?
Я вышла в прихожую и сняла с крючка ветровку.
– Ты куда? – послышалось из комнаты.
– Посмотрю на улице. Я быстро.
Когда я появилась на веранде, галки метнулись в разные стороны. Я вздрогнула – успела про них забыть. Глянула на скомканное на полу покрывало – пыльная куча все ждала, когда ее выхлопают.
Отодвинув щеколду на двери, я распахнула дверь на улицу. Но улицы не было. Она превратилась в сплошное сырое облако.
Я шагнула за порог – и остановилась. А если я тоже пропаду в этом тумане? А там Ваня с Кульком.
Тогда я решила просто позвать маму. Уже открыла рот и набрала воздух в легкие, глотнув часть белого облака, но замерла. Губы сомкнулись. А если из этой белой мути на мой зов явится вовсе не мама?
Мы впервые в этой глуши. Кто тут есть, кроме нас? Что вообще у них здесь происходит? И стоит ли привлекать к себе внимание?
Я шагнула обратно и тихо закрыла дверь. В прихожей вернула ветровку на крючок.
Федя спал в люльке, кое-как обернутый пеленкой. Ваня сидел за столом, глядя на лежавшего перед ним медведя-погремушку. Он даже не поднял на меня глаз.
Я села рядом, выдохнув кусочек тумана, который проглотила