Смятение чувств - Стефан Цвейг
– Да что с вами! О господи! – От растерянности она даже вскочила. Но тут же бросилась ко мне, помогла встать, повела к дивану. – Вам надо лечь! Успокойтесь. – Она гладила мои руки, волосы, пытаясь унять пусть слабеющие, но все еще сотрясающие меня конвульсии. – Не мучьтесь так, Роланд, не позволяйте так себя мучить. Я все это знаю, я чувствовала, что так и будет. – Она все еще гладила меня по волосам. Но голос ее внезапно зазвучал жестко. – Мне ли не знать, как может он заморочить, до чего способен довести человека, никто этого не знает лучше меня. Поверьте, я давно уже хотела предостеречь вас, как только увидела, как преданно вы за него держитесь, хотя на него самого никакого удержу нет. Вы его не знаете, вы еще слепы. Вы еще дитя, вы ни о чем не подозреваете, даже теперь, даже теперь все еще ничего. Может, хоть сегодня вы впервые о чем-то начали догадываться – тем лучше и для него, и для вас.
Как в дымке, я смутно различал ее нежно склонившийся надо мной силуэт, ощущал целительное прикосновение ее рук, как из хрустальных глубин доносились до меня ее слова. Какое благо – наконец-то почувствовать хоть толику сострадания, наконец-то вновь ощутить нежное, утешительное, почти материнское тепло женской руки! Должно быть, я слишком долго был этим обделен, и теперь, когда сквозь мрак боли ко мне пробились лучи теплого женского участия, я даже в скорби своей трепетал от тихого блаженства. Но при этом – до чего же мне было стыдно за свою невоздержанность, за истерический этот припадок, выставивший напоказ мое отчаяние! Однако и теперь, едва оправившись, едва голову подняв, я не смог подавить в себе новый приступ и опять дал волю своему бурному негодованию, я сетовал, я кричал, силясь излить все свои страдания, поведать, как он меня изводит, то своей приязнью, то холодностью, то приветливостью, то суровостью без всякой причины, – он просто мучитель, а я привязан к нему всем сердцем, я и люблю его, и ненавижу, и даже в ненависти все равно люблю. И опять я настолько разбушевался, что ей вновь пришлось меня успокаивать. Ее легкие руки снова усадили меня на оттоманку, с которой я, все больше распаляясь, уже успел вскочить. Наконец я все-таки успокоился. Она молчала, глядя на меня в странной задумчивости: я чувствовал, она все понимает, быть может, даже больше, чем я сам…
Несколько минут длилось это понимающее, когда уже не нужно слов, молчание. Потом она встала.
– Так… Довольно вы побыли ребенком, теперь пора снова стать мужчиной. Садитесь за стол, вам надо поесть. Никакой трагедии не случилось, всего лишь недоразумение, оно разъяснится. – И, заметив и заранее пресекая мои попытки что-то возразить, она добавила: – Непременно разъяснится, я не позволю больше так вас изводить и морочить. С этим будет покончено, пора ему научиться хоть немного владеть собой. Вы слишком добры и доверчивы, чтобы позволять ему этак с вами играться. Я переговорю с ним, положитесь на меня. А теперь пойдемте к столу.
Пристыженный и присмиревший, я безропотно позволил усадить себя за стол. Она с нарочитой бойкостью болтала о каких-то пустяках, и я в глубине души был безмерно ей благодарен за то, что мое недавнее буйство она будто бы и не заметила вовсе или уже забыла. Завтра воскресенье, напомнила она, они с доцентом В. и его невестой собираются на прогулку к озеру неподалеку, мне бы тоже следовало присоединиться, мне надо развеяться, хоть на день от своих книг отвлечься. Мое состояние свидетельствует о переутомлении и взвинченности нервов; небольшой поход, денек у воды – и организм мой снова обретет нормальное равновесие.
Я ответил согласием. Все, что угодно, лишь бы только не одиночество, лишь бы не застенки моей мансарды, не мучительный мрак безысходных мыслей.
– Да и сегодня нечего вам дома сидеть! Пойдите прогуляйтесь, отведите душу, развлекитесь, наконец! – настаивала она.
«Странно, – думалось мне, – как она угадывает самые потаенные мои желания, откуда она, совсем ведь мне чужая, знает, что мне во благо, а от чего, наоборот, больно, в то время как он, столь мне близкий, все делает невпопад и только уничтожает меня?» Я и этот ее совет обещал исполнить. И, уже вставая и готовясь благодарно откланяться, я вдруг увидел перед собой совсем другое лицо: насмешливость, лукавство, все то, что прежде придавало ей сходство с озорным, даже чуть нахальным мальчишкой, теперь оказалось заслонено внимательным, глубоким, участливым взглядом – столь серьезной я прежде никогда ее не видел. «Ну почему он никогда с такой добротой на меня не смотрит? – вопрошал я себя и свои смятенные чувства. – Почему никогда не чувствует, что причиняет мне боль? Почему нет у него таких добрых рук, почему он ни разу с такой же нежностью не погладил мои руки, мои волосы?» Растроганный до глубины души, я трепетно поцеловал ей руку, которую она поспешно, даже чуть резко отдернула.
– Не мучьте себя, – повторила она снова, и голос ее прозвучал тепло и близко.
Но тут же суровая складка прорезалась в уголках ее губ, и она, порывисто поднявшись, негромко и сухо проронила:
– Поверьте, он этого не стоит.
И слова эти, вымолвленные вполголоса, почти шепотом, сызнова полоснули болью мое почти унявшееся сердце.
Все, что я, уже после обеда, вытворял в тот день и в тот вечер, выглядит столь смешным ребячеством, что я годами стыдился об этом вспоминать – некий внутренний цензор мгновенно и сурово пресекал даже малейший подступ к таким воспоминаниям. Что ж, зато сегодня я этих нелепых дурачеств ничуть не стыжусь – пожалуй, напротив, – до того мне близок тогдашний необузданный, обуреваемый страстями юнец, которому так хотелось одним махом преодолеть мучительный разброд и шатания своего неясного, теряющегося в сомнениях чувства.
Сейчас, будто в телескоп, я вижу себя в другом конце невероятно длинного тоннеля – нескладного юношу, вконец сбитого с толку, растерянного, терзаемого отчаянием, который поднимается к себе наверх, сам не зная, что с собой поделать. Который, внезапно накинув сюртук, придает себе бывалый вид, развязную походку, примеряет на себя нарочитую уверенность, повадки и лихость разбитных жестов, после чего размашистым быстрым шагом выходит на улицу. Да, это я, узнаю себя, я помню каждую мысль этого глупого, несчастного,