Байки книготорговца - Елена Нещерет

Я могла бы напомнить, что Гудвин был у Волкова, но кто бы стал меня слушать, когда срочно нужно было обнаружить врага-интервента и обличить его.

Вообще очень сложно бывает каждый раз осознавать, что культурное разнообразие не абсолютная базовая ценность, что люди, для которых чужое – обязательно вредоносное, не просто существуют где-то там, а живут вот прямо среди нас именно сейчас. И переубеждать их нет никакого смысла, потому что не всегда переубедить – значит продать, и легче во всем соглашаться, потому что в иллюзии своей правоты и исключительной учености человек бывает куда более щедр и добр, чем во время переоценки ценностей. Но в маленьком магазинчике, где сам формируешь ассортимент, невольно заражаешься эдаким просветительским пафосом. Решаешь, что можешь что-то в мире изменить к лучшему. Ха.

В Волгограде ко мне подошла женщина и, проглядев с полдесятка книжек, решила предъявить претензию: все имена в наших книжечках слишком сложные, непривычные и вообще, «могли бы героев назвать как-нибудь по-человечески». Я уточнила, как это – по-человечески? Ну и получила закономерный в этой ситуации ответ «Ну, чтоб были нормальные русские имена».

И тут я из вредности предложила женщине сыграть в игру: она мне имена – я ей происхождение этих имен. Первая тройка была «Маша, Аня и Данил». Я заметила, что все три – еврейские. Женщина хмыкнула и продолжила: «Миша, Нина, Иван». Я сказала, что здесь среди еврейских затесалось одно грузинское. После долгих мучений были названы Игорь, которого я наконец-то засчитала, и Светлана, по поводу которой я собралась было рассказать, что это имя придумали российские поэты на рубеже XVIII и XIX веков. Но тут женщина решила перехватить инициативу и перезадать тон беседы.

– Ладно, – говорит, – пусть не русские. Пусть привычные. Вот лично вам какие имена привычны?

И зря она это сказала, потому что я честно выдала своих адыгейских (по месту, а по национальному составу – адыго-армянско-русских) одноклассников – Аслана, Асият, Рашида и Цогик. Она посмотрела на меня как на нечто опаснейшее и ушла, недовольно пофыркивая, а я осталась думать. Никогда не пойму уверенности таких родителей, что их дети всегда будут жить в маленьком городе с преимущественно славянским населением. Или даже… не знаю. Волгоград же не маленький и в нем как минимум татар и армян уже полно? Неужели их, своих соседей, тоже всю жизнь считать чужими? В общем, бытовая ксенофобия – самая непонятная вещь из всего, с чем приходится сталкиваться каждый день на белом свете.

И пятый тип – примитивисты. Они через каждые три слова повторяют: «Этого ребенок не поймет». Причем аргумент, что ребенок за полтора-два года выучивает язык, а то и сразу два – с нуля, по жестам и ситуациям, «из воздуха», их не убеждает. Словотворчество – «это нам рано». Рисование – тоже рано. Стихи – тем более. При этом если дать книжку-картонку, которая строится вокруг одной какой-нибудь идеи вроде назвать зверей, цвета или эмоции, окажется, что «такое слишком поздно». Сюжетные книжки для чтения и обсуждения, в которых не стена текста, оказываются сразу в двух категориях – «слишком рано» и «уже поздно». Какого дьявола, если это взаимоисключающие категории? О, это процесс такой: сначала родитель-примитивист смотрит сам, и книжка оказывается в категории «слишком поздно», потому что мало текста. Потом подхожу я, то есть консультант, спрашиваю, почему не понравилось, и в ответ на «такое нам уже поздно» излагаю сюжет. И непременно слышу в ответ:

– О нет, сюжет слишком сложный, мой ребенок не поймет.

Так, ешкин кот, вы даже не попытались! Он бы понял, если бы вы попробовали с ним наладить контакт, еж вашу мышь! Чем длинная классика, часто полная уже ушедших реалий, проще и легче короткого современного текста? И чем, в конце концов, отличается чтение Маршака от чтения его современника и коллеги Хармса? Почему Маршак – наше все и полезен детям, а Хармс – это что-то вычурное и «нам еще рано»? Все просто. Один классик, другой нет. «Как не классик?!» – возмутится любой любитель словесности. А вот так. Для бабушки с окраины – не классик, потому что в ее детстве были только Барто и Маршак. И будь Хармс сто тысяч раз современником Маршака, он в глазах общественности сложный и новый. А классика хороша тем, что дает иллюзию безопасности. Классика – значит, проверено предками. Проверено предками – значит, точно не повредит. А что жизнь меняется вокруг, так это мелочи.

Таким образом, пятый тип очень часто смешан с первым, который «а вот в наше-то время книжки были». Просто первый тип современные книжки в целом отбрасывает без рефлексии, а пятый иногда ловится на красивую картинку или на хороший слоган и в классике ищет не великую культурную ценность, а отсутствие «сомнительных тем» и «лишней сложности». Логика такая: «Если книга популярна, и давно, значит, уже не одно поколение детей на ней выросло нормальными, а значит, и мой в целом тупенький ребенок через эту книжку помаленечку втянется в мировое наследие». Есть в этом что-то от траволечения и народной магии.

И я собрала уже все свое смирение, укрепила сердце и завела для этих друидов полку с их любимой классикой, но изредка дебаты начинает сам человек, и здесь мне остается только восхищенно внимать и запоминать изгибы логики:

– Ничего не возьму. В ваших книжках слишком мало текста.

– Это потому, что их надо рассматривать и обсуждать.

– Нет, вы не понимаете. Мысль должна быть подробно раскрыта, а то ожидания не оправдываются. Книжка кончается слишком быстро.

– Но не для ребенка трех лет, у которого на небыструю книжку еще нет ресурса внимания.

– А ребенок трех лет эти ваши сложные слова не поймет! Вот что это такое – «мелодия струилась»? Это же невозможно объяснить!

– Дети слышат каждый день очень много новых слов. Им привычно не все понимать. Тем более не так уж и невозможно объяснить, если попыта…

– Нет! В нормальной, одобренной педагогами детской книжке не должно быть сложных слов! И психологи говорят…

– …точно наоборот: постепенно наращивать сложность – очень полезно!

– Видели мы ваших этих психологов: все пирсингом этим ходят истыканные, как не знаю что.

Здесь я, понятное дело, очень сильно сдерживалась, чтобы не уйти в бесполезную сторону, начав спорить о необходимости дресс-кода, и от усилий начала чуточку язвить:

– А вот Чуковского знаете?

– Конечно, знаю!

– Ну вот он