Пламя Венеции - Джованни Монтанаро

– Думаю, да.

– За какое время?

– Думаю, мы сможем делать по две в день.

– По моим расчетам, нужно три.

– Справимся, – сказал он, и это вышло само собой; ему хотелось быть рядом, поддержать ее, а не просто показать себя. Она казалась ему сильной, харизматичной, и ему стало стыдно за мысли, которые мелькали до прихода в цех, – что не станет выполнять приказы женщины. «Иногда я и правда полный болван», – думал он.

Елена достала большой свернутый лист бумаги и прижала его по углам своими браслетами:

– Это план отеля. Видишь? Вот тут окна, свет должен падать в этом направлении, – она закурила Camel, протянула одну сигарету Тициано и поставила между ними желтую стеклянную пепельницу. Они начали обсуждение.

– Мне бы хотелось, чтобы длины были более неравномерными. Чтобы люстра свисала естественно, как сталактит в пещере, – сказал он.

– Так? – Она стерла рисунок и нарисовала люстру заново.

– Да. Но еще смелее, больше асимметрии. Можно попробовать толстое стекло.

Елена встала, отложила сигарету, подошла к окну и посмотрела наружу. Тициано тоже вынул свою, положил рядом и заметил, что дым их сигарет смешивается.

– Свет должен хорошо рассеиваться. Стекло нужно тонкое – грубое, но тончайшее. Они все-таки французы. Им нужны легкость, воздушность. У них меньше света, чем у нас.

– Чертовы французы.

– Зато песни хорошие пишут.

– Не слушаю.

– А что слушаешь?

– Элвиса Пресли.

– Отстой, – сказала она. – У американцев нет вкуса. Они уничтожат мир, а первым делом – Европу, – она снова села, потянулась к пепельнице и взяла сигарету Тициано вместо своей. Он не успел предупредить – она тут же затянулась.

– Завтра встречаюсь с клиентами. Можем предложить добавить еще десять люстр – вот сюда. Отель громадный, вот увидишь, они выберут нас из-за цены. – Когда она поворачивалась в профиль, было видно маленькое, чуть заостренное ухо, и она то и дело убирала назад прядь волос. – Спасибо, Дзен. Эрколе говорит, что у тебя невыносимый характер, но ты хорош.

– Я бы Эрколе не доверял.

– Я бы тоже.

Тициано двинулся к выходу. Елена окликнула: «Твоя сигарета!» – он взял ее, почувствовал сладковатый привкус и представил, что это вкус ее губ.

Наутро Тициано тщательно подровнял бакенбарды и у печей чувствовал себя более взволнованным, чем обычно: он ждал подтверждения, что их смету приняли.

Однако Елена не появлялась несколько дней, а потом вернулась внезапно – в субботу, под конец смены: без предисловий объявила, что мастерская закрывается на четыре недели. Такого не случалось со времен Второй мировой.

Многие уволились. Остались только Тициано, Лючия и еще несколько человек.

Прошло больше месяца, а мастерская так и не открылась.

Тициано к тому времени встречался с Лючией; они гуляли по Санто-Стефано, брали мороженое у Паолина, кормили голубей и замирали перед витринами ювелирных магазинов – тогда в самом разгаре была мода на желтое золото и геометрические формы. Как-то вечером они вместе вернулись к Фондамента-Нуове; Лючия сказала, что провожать ее до Мурано не надо – она не хотела, чтобы родные видели их вместе, – и тут Тициано поцеловал ее у причала. Она пропустила три вапоретто подряд.

– Дашь знать, если Елена позвонит?

– Конечно.

Но спокойно ждать вестей от Лючии он не мог. Каждый день Тициано листал газеты в поисках хоть какого-нибудь упоминания Елены, однако синьора Спина Торчеллан словно исчезла и из светской жизни Венеции. Однажды он наткнулся на заголовок: «Бесконечный кризис Fornace dell’Est», – но, прочитав первые строки, полные пренебрежения, бросил; он все еще надеялся.

Он перебивался случайной работой на рыбацких судах, а потом шел одурманиваться в остерии Кастелло. Иногда просыпался рано и провожал отца на станцию – на поезд до Маргеры. Без тележки со льдом Итало шагал быстро; Тициано шел рядом и разглядывал город. Венеция изменилась – стала богаче, рассеяннее, зажила в другом ритме; послевоенная растерянность уступила место оптимизму, сотканному из вещей: появились мясные и бакалейные лавки, рыбные ряды и ателье, столярные мастерские и галантерейные магазины, первые супермаркеты, Nutella и кофе Lavazza, фотоаппараты и электроприборы. Из радиоприемников неслись песни Моранди и Ричи Валенса, прически стали кокетливыми. «Тут все помешались на холодильниках», – ворчал Итало, а Ирме казалось, что нищета наконец отступила – даже для них, никогда не знавших достатка.

Однажды, возвращаясь с пьяццале Рома, Тициано столкнулся с Еленой. Она шла быстрым шагом по Страда-Нова, навстречу ему. Платок, завязанный под подбородком, неприметное пальтишко, опущенный взгляд; если бы не огромные белые очки, он бы ее не узнал. Вне мастерской она показалась ему гораздо моложе, и при виде нее у него екнуло сердце. Он улыбнулся, шагнул навстречу, чтобы поздороваться, но она прошла мимо, не заметив его, и тогда Тициано двинулся следом – не решаясь догнать, но сгорая от любопытства – куда это она? Он потерял ее из виду на рынке Каннареджо, вынырнул чуть дальше – она шла в сторону Санти-Апостоли и продолжала ускорять шаг, а Тициано еле поспевал, задыхаясь. Она замедлилась лишь на кампо Сан-Бортоло и оттуда поднялась на мост Риальто, торжественно, почти маршируя, и остановилась на самом верху. Внизу медленно текла вода, плескаясь о борта лодок. Елена оперлась на парапет и стала смотреть на канал.

Однажды она призналась мне, что чувствовала тогда: она думала о том, как оказалась в таком положении, и чувствовала себя оцепеневшей от ужаса. Она наделала ошибок, мастерская была под угрозой.

Тициано подошел тихо; на мгновение ему стало страшно, что она бросится вниз, – и тогда он кинулся к ней, окликнул по имени:

– Елена! – однако тут же поправился: – Синьора Спина Торчеллан!

Елена очнулась. Они стояли рядом, среди потока прохожих. Она тоже удивилась, увидев его вне цеха, но его присутствие ее успокоило.

– Дзен, эти бакенбарды – кошмар.

– Не так уж они и плохи.

– Подарю тебе зеркало. – Елена взяла его под руку и сказала, что идет в банк. Они спустились с моста. – Мы похожи на пару иностранцев, только что приехавших в город.

– Откуда?

– Из Лондона, – сказала она.

– Нет, мы люди моря.

– Тогда из Гамбурга.

– Я даже не знаю, где это.

– В Германии.

– Нет, только не немцы, пожалуйста.

Тициано предложил ей кофе; Елена взглянула на часы и согласилась. Он стоял рядом и не сводил с нее глаз – особенно с губ; вспомнил вкус той сигареты, смотрел, как она пьет, и думал, что такой женщины не встречал никогда, – она была особенная. О производстве они не говорили – говорили о стеклах, которыми Тициано любовался в витрине Venini.

– Великолепные вещи.

– Ничем не лучше наших.

Он проводил ее до банка, Cassa di Risparmio