Смятение чувств - Стефан Цвейг

– Какой редкий гость! – похохатывая, гремел он на всю квартиру. – Это же чудо просто, чтобы в нашу глухомань такой важный господин пожаловал, из самого Берлина… Впрочем, это значит: держи ухо востро, уж если кто-то из господ антикваров на поезд сесть не погнушался и в такую даль пустился, значит, это неспроста. Как у нас говорят: «Пришли цыгане – запри ворота, зашей карманы»… М-да, догадываюсь, догадываюсь, чего ради вы меня навестить решили… Дела-то в нашей бедной, разоренной Германии совсем плохо идут, покупателей ищи-свищи, вот важные господа коммерсанты и вспоминают давних клиентов и даже сами являются проведать своих заблудших овечек. Только со мной, боюсь, фортуна вам не улыбнется, ведь наш брат, старик-пенсионер, сейчас куску хлеба и то радуется. А вы нынче такие безумные цены заламываете – куда уж нам… Мы теперь навсегда со счетов списаны.

Я поспешил внести ясность, заверив, что он неправильно меня понял: я вовсе не намеревался что-то ему предлагать, просто оказался в этих местах проездом и не хотел упустить возможность засвидетельствовать ему, многолетнему клиенту нашего заведения и одному из выдающихся коллекционеров Германии, свое почтение. Едва я произнес слова «одному из выдающихся коллекционеров Германии», как со стариком стала происходить разительная перемена. Он по-прежнему стоял посреди комнаты, неподвижный, как изваяние, однако весь как-то сразу приосанился, подтянулся, а лицо озарилось сдержанной гордостью – он обернулся в ту сторону, где, как ему мнилось, стоит жена, словно бы вопрошая ее: «Ты слышала?», и растроганно, почти с нежностью в голосе, в котором и следа не осталось от прежнего солдафонства, обратился ко мне:

– Право же, это очень, очень любезно с вашей стороны… Но ваша любезность будет вознаграждена. Вам посчастливится увидеть такое, что не каждый день увидишь, даже в вашем хваленом Берлине… Истинные шедевры, каких не сыскать ни в «Альбертине», ни во всем растреклятом Париже… Да-с, ежели шестьдесят лет собирать, тогда, бывает, находишь такое, что просто так на улице не валяется. Луиза, дай-ка мне ключ от шкафа!

И тут случилось нечто совсем неожиданное. Старушенция, что до этого просто стояла рядом и участвовала в нашей беседе разве лишь робкой, вежливой, выжидательной улыбкой, тут вдруг умоляюще воздела ко мне руки, энергичным покачиванием головы подавая мне какой-то знак, смысла которого я поначалу не понял. Лишь после этого она подошла к мужу и ласково положила руки ему на плечи.

– Но Герварт, – с мягкой укоризной напомнила она, – ты даже не спросил нашего гостя, есть ли у него сейчас время на осмотр коллекции, ведь уже почти двенадцать. А тебе после обеда нужно час отдохнуть, доктор строго-настрого наказал. Не лучше ли показать гостю все твои редкости после обеда, а потом мы все вместе выпили бы кофе? Тогда и Аннемари придет, она куда лучше меня в этом разбирается и сможет тебе помочь.

И снова, едва произнеся эти слова, она за спиной ничего не подозревающего старика повторила свой умоляющий жест. Только теперь я ее понял. Я сообразил: старушка просит, чтобы я от немедленного осмотра коллекции отказался, изобретя какую-нибудь вежливую отговорку. Для меня было бы счастьем и огромной честью иметь возможность ознакомиться с его собранием, сказал я, но раньше трех это, к сожалению, никак невозможно, зато потом я бы с удовольствием зашел снова.

С неподдельной обидой, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку, старик сердито отвернулся.

– Ну конечно, – пробурчал он. – Уж эти мне берлинские господа, вечно у них ни на что времени нет. Но уж тут вам придется на время не поскупиться, я ведь не полдюжины вещиц собираюсь вам показать, а двадцать семь папок, каждая на своего мастера, и в каждой ни одного пустого листа! Так что жду вас к трем, но, чур, без опоздания, иначе не уложимся.

Он протянул мне руку – опять куда-то в пустоту.

– Но приготовьтесь – вас ждет большая радость, а может, и досада. И чем больше будете досадовать вы, тем сильнее буду радоваться я. Такие уж мы люди, коллекционеры: все только для себя – и ничего для других!

И он снова с силой потряс мне руку.

Старушка проводила меня до двери. Я давно уже подметил смесь смущения и испуга на ее лице – ей явно было не по себе. Теперь же, почти на пороге, она сдавленно, едва слышно залепетала:

– Вы позволите… Можно… можно, моя дочь Аннемари зайдет за вами? Так будет лучше… по многим причинам… Вы ведь в гостинице отобедаете, верно?

– Разумеется, мне только приятно, буду весьма рад, – ответил я.

И в самом деле, час спустя, едва я покончил с трапезой в скромном ресторане при гостинице на рыночной площади, как в зальцу, растерянно озираясь, вошла скромно одетая, застенчивая особа, типичная старая дева. Я поспешил ей навстречу, представился, изъявив готовность немедленно идти с ней смотреть коллекцию. Но та, внезапно покраснев и с тем же, что у матери, отчаянным смущением, спросила, нельзя ли сперва со мной переговорить. Было сразу видно, до чего тяжело ей это дается. Всякий раз, когда она неким внутренним толчком побуждала себя заговорить, лицо ее до корней волос снова и снова заливала предательская пунцовая краска, а рука судорожно комкала складку пальто. Наконец она начала, запинаясь и смущаясь с каждым словом все больше.

– Моя мать послала меня к вам… Она мне все рассказала, и… у нас к вам огромная просьба… Дело в том, что мы хотели бы… хотели бы поставить вас в известность… прежде чем вы придете к отцу… Отец, конечно же, захочет показать вам свою коллекцию, а коллекция… коллекция… она уже не совсем полная… некоторых вещей там недостает… к сожалению, даже довольно многих…

Она снова запнулась, потом собралась с духом, посмотрела мне прямо в глаза и выпалила разом:

– Скажу вам все начистоту… Сами знаете, какие нынче времена, вы все поймете… Когда война началась, отец совсем ослеп. У него и прежде зрение было слабое, а тут, от треволнений, он вообще перестал что-либо видеть – ведь он же всерьез, это в свои-то семьдесят шесть, на войну рвался, «бить француза», а когда дела на фронте совсем не так споро пошли, как в семидесятом, он переживал ужасно, вот тут-то он и начал слепнуть, прямо не по дням, а по часам, быстро очень. Так-то он еще крепкий, до недавних пор гулять мог часами, а прежде даже на охоту свою любимую ходил.