Свадебные люди - Элисон Эспач

— Зачем ему это?

— Не знаю, — говорит Гэри. — Не могу отделаться от чувства, что он на меня злится.

— За что?

— Что живу дальше. Что забыл его сестру.

— Но вы не забыли его сестру.

— Мне кажется, Джим так думает.

С тех пор как Венди поставили диагноз, Джим был его лучшим другом. А после её смерти по-настоящему поддерживал их всех. Делал всё. Готовил, убирал. Плакал с Гэри на могиле Венди, и это сделало их братьями. Потом они поехали в Вайоминг, срали бок о бок в лесу, а позже до ночи хохотали с Джус. Но с тех пор как Гэри обручился с Лайлой, всё изменилось.

— Я могу снова жениться, — говорит Гэри. — Но новой сестры у него не будет. Тут никто ничего не исправит. Не знаю, как ещё объяснить: иногда мне кажется, я его предаю.

— Вряд ли он так это воспринимает, — говорит Фиби.

— Я обещал заботиться о его сестре до конца её жизни.

— И… заботились.

— Но её жизнь должна была быть дольше, — говорит он. — Я же, блядь, врач.

— Но ведь это был рак лёгких? Это даже не ваша специализация. Специальность? Как у врачей принято говорить?

— Специальность, — говорит он.

Но чувства захватили его слишком сильно, ему не до шуток.

— Она жаловалась на кашель. А я всё говорил: сходи к врачу, будь осторожнее, когда смываешь краски. Ещё с университета я знал, что ей надо быть с этими веществами поосторожнее. Но не хотел пилить. Она терпеть не могла, когда ей указывали, что делать. Особенно когда указывал я.

— Она заболела раком не поэтому, — говорит Фиби. То ли от усталости, то ли оттого, что эти рассуждения слишком похожи на её собственные, она начинает раздражаться. — Иначе все художники умирали бы в тридцать пять. Вообще-то нелепо думать, что вы в чём-то этом виноваты.

— Не нелепо, — говорит он. — Я всё время даю людям медицинские советы.

— Господи, какие же мы все нелепые! Почему мы вечно думаем, что во всём виноваты?

— Наверное, что-то эволюционное.

— Как-то помогает нам выжить, — говорит Фиби. — Даже когда нас разрушает.

— Да.

Фиби больно за него. Гэри потерялся. Застрял где-то между первым браком и вторым.

— Какая она была? — спрашивает Фиби. — Венди.

— Просто человек-вихрь, — говорит он. — Мы познакомились в университете. Она училась на художницу, я готовился поступать в медицинский. По дороге из больницы я проходил мимо открытых мастерских. Там и увидел её в первый раз: стоит перед совершенно красной картиной. И словно поняла, что до меня не доходит. «Здесь тридцать оттенков красного», — сказала она. А я всё равно не видел. Только когда она стала показывать мне каждый. И мне это в ней охрененно нравилось. Она всегда видела то, чего не видел я. Честное слово, для меня это было одно огромное красное пятно. А через несколько дней я увидел столько разных цветов. И это было потрясающе.

— Кажется, это лучшее описание того, как люди влюбляются, какое я когда-либо слышала, — говорит Фиби.

Они жили в Тивертоне, в красивом старом фермерском доме, о котором написал небольшой тивертонский журнал. У них были хорошие друзья — поэты, писатели, художники, актёры, фермеры, приходившие пить пиво на заднем дворе. Джус ходила в какую-то местную частную школу, где подружилась с другими детьми, которым было интересно смотреть, как гусеницы плетут коконы.

— Раньше мы умели веселиться. Однажды не ложились всю ночь и посмотрели все три части «Крёстного отца». Придумывали тематические коктейли, например, ко Дню президентов. И всё было прекрасно. Правда прекрасно. Но жизнь странная: всё время думаешь, что вот это сделает тебя счастливым. А потом получаешь это и, может быть, уже не так счастлив, как представлялось, потому что каждый день всё равно остаётся просто днём. Счастье будто становится таким огромным, что тебе остаётся только жить внутри него, и в конце концов ты уже не видишь его и не чувствуешь. Тогда сосредотачиваешься на чём-нибудь другом: хочешь ребёнка. Потом ребёнок появляется, и это счастье такое огромное, что словно перестаёт ощущаться. Становится просто воздухом вокруг.

Пока, конечно, не исчезнет. Пока ты не похоронишь жену или не разведёшься с мужем — а дальше что? Что делать? Начинать сначала? Устремляться к чему-то новому, что уж точно сделает тебя счастливым? Сколько раз за жизнь человек это проделывает? Может, это и есть жизнь?

— У нас была целая жизнь, — говорит он. — И вся эта жизнь… исчезла. Нелепо, что я должен просто это пережить.

— Не знаю, должны ли, — говорит она.

— Но я должен, — говорит он. — Я не могу так дальше.

— Как?

— После смерти жены наступила такая тишина, — говорит он. — Сложился обычный распорядок, не совсем жизнь, но очень на неё похожий. Я мог прожить день, если сосредотачивался на самых простых делах. Больше всего любил просто чистить картошку к ужину. Клянусь, пока я её чистил, мне было нормально. Но тогда, в джакузи, вы спросили, когда мне стало лучше. На это трудно ответить: я вообще не уверен, что мне лучше. По-моему, я с тех пор так и застрял в этом нейтральном состоянии. Где всё… нормально.

Он говорит, что здесь ему страннее, чем он ожидал.

— Все смотрят на меня и говорят: «Поздравляем, ты, наверное, так счастлив», — говорит он.

— Почему это странно?

— Не уверен, что ещё умею чувствовать счастье, — говорит он. — С тех пор как умерла Венди, я почти не думаю о том, что сделает счастливым меня. Будто в какой-то момент решил: я уже никогда не смогу быть счастлив, значит, надо думать о том, что сделает счастливыми других.

Она кивает. Смотрит в окно на фейерверки.

— На самом деле поэтому я и пошёл тогда в Лайлину галерею, — говорит Гэри. — Джим очень хотел. Я отказывался: было слишком тоскливо. У меня была годовщина свадьбы. Но Джим всё настаивал, а мне хотелось его порадовать. После всего, что он для нас сделал. Не понимал, зачем именно Джиму понадобилось в художественную галерею. Наверное, он думал, что радует меня, занимает чем-то в печальный день. В общем, мы пошли.

Он ходил по галерее Лайлиной матери и злился на Джима, на себя. Знал положенные движения: кивать, всматриваться в цвета, впитывать каждый. Но ничего не чувствовал, вообще ничего, и не понимал, что это значит: с ним что-то не так или с картинами? Художественным критиком у них всегда была Венди — она решала, хорошие они или плохие,