Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

волноваться насчет того, что могут и ножом пырнуть, и пулю пустить, и отец шутит, что и в ту пору в округе безопасно не было, а разница только в том, что тогда всех негодяев знали в лицо. Но прежде чем отправиться на пасхальный обед, приходится прогуляться по Тридцать восьмой улице и встать напротив старого гаража, и Бабуля расскажет, до чего замечательным человеком был отец ее мужа, мой прадед, Пионер, к нашему сведению, и как он еще юношей принес клятву не быть пьяницей, – «пионером» называют того, кто обещает не пить[12], – и как он основал собственную транспортную фирму, владел пятью собственными грузовиками и владел даже этим зданием, перед которым мы стоим, но его сын – ее муж, папин отец, мой дед – уж каким оказался разочарованием, алкашом и дураком, что великий человек, Пионер, тот, кого звали Большим, потому что он был высокий, как дом, и сильный, как буйвол, чей отец не умел ни читать, ни писать, когда приехал в эту страну, и тем не менее Большой создал свою собственную транспортную фирму – к нашему сведению, он решил не передавать семейное дело никчемной дряни, своему сыну, а продал ее другу. Затем мы идем в таверну «Веха» на Одиннадцатой авеню, и все рассаживаются у стойки, и мы произносим тост за всех покойников, включая моего деда, пусть и всего минуту назад проклинали его имя, обзывали вошью и шпаной и приговаривали, что уж он-то из-за своего гнусного пьянства меньше всех заслуживал даже части отцовской транспортной фирмы, но Пасха – время прощения, всё поэтому. Наконец возвращаемся в квартиру на Десятой авеню, дом № 441, забираемся по лестнице на пятый этаж, и после того, как пасхальный обед съеден, Бабуля рассказывает нам байку о том, как Томми швырнул меня через всю комнату о стол, и мы поехали в больницу на углу Флауэр и Пятой, а если бы поехали в Сент-Клэр, как хотела твоя мать, шрам был бы куда больше, потому что всем известно: лучшие врачи именно в больнице на углу Флауэр и Пятой.

Я ничего из этого не помню, но, видимо, по дороге домой из больницы я с зашитой бровью все еще был так расстроен и так горько ревел, что, прежде чем ехать через мост на Пятьдесят девятой улице, мы остановились за мороженым на Третьей авеню, а рядом с лавкой мороженого был милейший магазин игрушек, и в витрине сидел этот малютка плюшевый медведь, и я умолял маму купить его, пусть он и был довольно дорогой, и папа не хотел, потому что у ребенка и так есть мягкая игрушка, верно же, зачем ему еще одна, но мама настояла, потому что исключительно этот драгоценный мишка сможет утешить ее малютку Нини. Тогда папа настоял, чтобы медведя назвали Бальбоа, потому что глаз у ребенка смотрелся так, будто он только что отстоял двенадцать раундов с Аполло Кридом[13], и если уж мне предстоит отстегнуть семь долларов за игрушку, которая ребенку не нужна, то право назвать ее должно быть за мной.

– И как мишка Бальбоа попал к тебе в руки, ты сразу перестал плакать. Ты и этого не помнишь? – снова спрашивает она, и мне хочется сказать, что помню – я понимаю, что именно это она хочет услышать, но не помню. Я тогда жил в страхе нарушить Десять заповедей, а потому соврать ей не мог.

Тогда она спрашивает:

– Значит, я правильно понимаю, ты хочешь оставить Бальбоа?

– Нет… не то чтобы, – говорю я.

Большая ошибка, ясное дело. Как раз тот случай, когда Иисус наверняка сказал бы, что сойдет и вранье, потому что маму я этим бешу так крепко, что она швыряет Бальбоа в мусорку, вылетает из комнаты и не разговаривает со мной две недели напролет. Когда мама вот эдак взъедается, она ничего не говорит, а просто умолкает. «Королева Молчанки» – так ее называет папа.

– Очередное благословение ирландского воспитания, – добавляет он. – Как говаривал покойный Дед Максуини, не просто так тот коврик лежит вот как есть. – Папе ясно, что я не понимаю, что он хочет этим сказать. – Под него мы заметаем всякое дерьмецо, о котором не хотим говорить.

Через несколько месяцев я залезаю на чердак, чтобы достать рождественские гирлянды для елки, и нахожу Бальбоа в картонной коробке вместе с прочим моим детским барахлом. Типа говнеца под ковриком, надо полагать.

Последние пару лет на Четвертое июля мы ездим в Монток, устраивать «отцовско-сыновние выходные». После двухсотлетия независимости папа наотрез отказывается оставаться дома на праздник, потому что каждый блядский идиот на нашей улице вываливается наружу со своими шутихами и петардами, и если я еще раз услышу взрыв М-80[14], то, Христом клянусь, собственноручно упеку этого сукина сына в тюрьму!

Ну и вот, мы сбегаем из нашего квартала и едем в Монток, это такой приморский городок на самом конце Лонг-Айленда. Мама с нами не ездит, потому что терпеть не может рыбалку и кемпинг, да и вообще иногда ей нужна передышка от нас, животных.

Как ни нравятся мне эти поездки в Монток, каждый раз я немного грущу, потому что знаю: вернусь домой, и друзья начнут рассказывать, какие безумства я пропустил, поскольку в нашем районе на Четвертое кто-нибудь обязательно вытворяет что-нибудь идиотское. Например, в прошлом году Фрэнки Макгиннесс запустил римскую свечу в гараж семьи Джордано и устроил пожар. Или два года назад Морэны с Капоне сцепились и начали пулять друг в друга через улицу ракетами-самоделками, прямо по домам. А три года назад пацану Салливанов оторвало несколько пальцев, когда он подпалил М-80. Это стало для папы последней каплей, и он с тех пор и стал увозить нас на Четвертое в Монток.

– Ни к чему нам торчать среди недоумков и балбесов, если можно этого избежать. – Я почти уверен, что он вдобавок боялся, что, если мы застрянем в городе, прямо в самой гуще недоумков и балбесов окажется братец Томми. – А в бейсбол с двумя пальцами особо не поиграешь, – сказал папа ему.

В Монтоке мы всегда останавливаемся в кемпинге «Здешние холмы», который, по сути, просто большая стоянка, зато прямо у самого пляжа. Каждой семье выделяют бетонный квадратик для трейлера, но, в отличие от всех остальных здешних семей, у нас трейлера нет. У нас только палатка.

– Чем ты недоволен? Разве не сам говорил, что хочешь пожить в палатке, как мальчишки Мёрфи у себя на подъездной дорожке? – напоминает мне папа.

Там он любит будить