Мой гарем - Анатолий Павлович Каменский

— Иван Иванович! Вернитесь на минутку: еще не все.

Я вернулся.

— Видите ли, паж, письмо не запечатано — это так нужно... но... вы не должны читать его.

— Я знаю, я это хорошо понимаю, — сказал я, — но, ради Бога, Клавдия Петровна, объясните мне, почему вы именно меня посылаете?

Она смутилась, но скоро овладела собой.

— Если вы так хотите знать, извольте! — резко сказала она. — Никто, кроме вас, многоуважаемый паж, не согласился бы на подобное поручение. А вы... вы очень храбры, даже чересчур: припомните-ка первое апреля. И наконец, что мне вам объяснять! Я пользуюсь своей властью, — знаю, что вы мне не откажете, и — слышите вы? — пользуюсь этим. Королева сошла с ума, любезный паж! Думайте о ней все, что угодно. Ступайте!..

Я еще немного постоял. Мне хотелось говорить. Я задыхался...

Я поклонился и вышел. В гостиной я встретился с Иеронимовым, который, по-видимому, направлялся в будуар. Мы молча раскланялись. Я слышал, как отворилась дверь кабинета, и голос Петра Васильевича сказал мне вдогонку:

— Студиозус, студиозус! Куда вы? А водочки?..

Через минуту я уже мчался на извозчике в другой конец города к Лепорскому.

Потом я совершил самый дрянной, самый грязный поступок в моей жизни. Ах, я чувствую, что и теперь, при одном воспоминании об этом, целое пламя приливает к моему лицу. Боже мой! Не доезжая до квартиры Лепорского, я отпустил извозчика, подошел к фонарю и прочел ее письмо.

«Вы удивлены? Вы торжествуете? — писала Клавдия. — Ну, что же, мне все равно, я делаю последнюю попытку, и, во всяком случае, не подумайте, что я побеждена вами. Боже! За что я вас полюбила? Ведь я нисколько не уважаю вас, я вас почти ненавижу, и вы это знаете. Но, ужасный человек, зачем вы пытаете мою силу, зачем вы хотите сломить ее? Ваши требования и ваша комедия — преступны, слышите ли вы? Вы не смеете шутить с моей гордостью, делать мне вызов! Да знаете ли вы, что вы — трус и что даже ничтожество Иванов в тысячу раз сильнее. Вы хотите перехитрить меня, так как вам хорошо известно, что я из одного самолюбия способна на многое. Владимир Николаевич! Пока не поздно, вернитесь ко мне прежним, каким я вас знала. Уступите хоть один раз: все равно я буду ваша. Нет, что я говорю — я обезумела... Этого никогда не будет. Прощайте навсегда. Это письмо возвратите назад через И.».

Я чуть не упал, ноги у меня подкашивались. Не помню, как я очутился у Лепорского.

— Владимир Николаевич! — произнес я самым деловым тоном. — Я передаю вам письмо Клавдии Петровны с тем, что вы возвратите его мне сейчас же по прочтении.

Он спокойно взял письмо у меня из рук и, прищурив глаза, спросил:

— На каком основании — позвольте узнать?

— Это желание Клавдии Петровны.

— Ну, мы еще посмотрим, — возразил он, — и как вы мне докажете...

Потом Лепорский сел за стол читать письмо, а я в ожидании остановился у двери. Через несколько минут он обернулся ко мне.

— Я вам завидую, Иван Иванович! — с холодной усмешкой произнес он. — Вам Клавдия Петровна, по-видимому, больше доверяет, чем мне... Ну-с, так вы и передайте ей, если уж она сделала вас своим поверенным, даже, пожалуй, и защитником, — он смерил меня глазами с головы до ног, — передайте ей, месье Иванов, господин «паж», чтобы она была спокойна: письмецо не пропадет.

— Но, Владимир Николаевич, я не уйду без письма...

— А я не смею вас больше задерживать.

— Позвольте... — начал я.

— До свиданья, господин паж!

— Хорошо: я скажу Клавдии Петровне, что вы ей письма не возвратите, — медленно проговорил я, берясь за ручку двери.

— Нет, вы этого не скажете! — закричал он, подбегая ко мне. — А скажете то, что я попрошу вас.

Краска бросилась мне в лицо.

— Милостивый государь! — возвысил я голос.

— Пожалуйста, оставьте этот тон, — уже спокойно перебил меня Лепорский, — не думаете ли вы, что это к вам идет... Впрочем, простите, я забыл, что вы — благородный защитник (в его голосе послышалась ирония), так передайте ей следующее: я возвращу ей это письмо лично, при первом свидании, которое ей заблагорассудится мне назначить.

И он указал мне на дверь.

В квартире Логиновых царил полумрак. В гостиной на подзеркальном столике горела одинокая свеча. В остальных комнатах было темно. По-видимому, и Петр Васильевич, и прислуга уже спали.

Подходя к будуару, я услыхал тихий разговор. Больше выдавался голос Клавдии. Он звучал как-то особенно неумолимо. Возражал жидкий тенор Иеронимова. В будуаре, кроме них, по-видимому, никого не было. Я притаился в углу за портьерой и стал прислушиваться. После ее письма я уже не рассуждал, я совершенно потерял голову.

— Никанор Андреевич! — говорила Клавдия. — Вы должны извиниться перед Ивановым завтра же. Я так хочу.

— Помилуйте, Клавдия Петровна, я, право, не виноват, что так случилось... Я только хотел подшутить над ним и никак не думал, что это повлечет за собою серьезные последствия. К тому же это было давно, и я опять встретил его у вас. Следовательно, все уже позабыто.

— Нет, — сказала Клавдия, — как хотите, ваша шутка была неуместна... позвольте, позвольте — первое апреля тут ни при чем, вы все равно должны были знать, кому вы пишете. Иванов вообще человек довольно жалкий,