Том 2. Рассказы - Жан Грива

— До конца далеко, Иветта, — сказал я, гладя ее густые волосы. — Нужно найти в себе силы и вынести.

— Так что у тебя за предложение?

— Я хочу пробраться в горы, к партизанам. У тебя есть там связи?

— У меня был друг, самый лучший друг...

Иветта склонила голову ко мне на плечо и заплакала.

— Не плачь! Ты же сказала, что больше не плачешь.

— Это был мой лучший друг, — шептала она. — Фашисты отрубили ему голову.

— Когда это случилось?

— Недавно.

— Не плачь, мы отомстим за него.

Пытаясь отвлечь ее от горестных мыслей, я сказал:

— Привет тебе от отца.

Иветта радостно хлопнула в ладоши.

— Ты где его встретил?

— Я у него ночевал. У тебя чудесный отец.

— Сердит на меня. Но что делать — не могу же я ему всего рассказать!

— У тебя чудесный отец, — повторил я. — Это он дал мне свою одежду.

Иветта задернула шторы, включила свет и с улыбкой разглядывала мой костюм.

— Он тебе не к лицу. Ну не беда. Мы тебя оденем франтом. А предложение твое меня заинтересовало. Я поговорю с друзьями. Если они не против, мы вместе отправимся в горы. Отомстим за его смерть, да, Хорхе? Ты возьмешь меня с собой?

— Это ты возьмешь меня с собой, — сказал я. — Ты поведешь меня. Я ужасно отстал. Даже не знаю, что творится в мире, ничего не знаю...

Иветта подошла к приемнику.

— Послушаем Москву, — сказала она. — Нашим газетам нельзя верить.

— За это грозит смерть, Иветта.

— Тут некому подслушивать, — отвечала она, настраиваясь на Москву. — Им тоже тяжело. Всем нам тяжело.

Из Москвы передавали музыку. Последние известия, наверное, уже кончились. Я выключил приемник, и мы отправились спать. Впрочем, какой там сон! Мы сомкнули глаза лишь под утро — столько было разговоров, воспоминаний. Ночью несколько раз бомбили город, кажется, порт, но мы ничего не замечали. Нам было хорошо, очень хорошо, и мы были счастливы. Мы знали, что это недолгое, непрочное счастье, как хрупкий побег подснежника в горах, который завтра, быть может, захлестнет безжалостная лавина. И все же мы были счастливы, самые счастливые во всем огромном, темном, хмуром городе...

Ночь пролетела с быстротою часа, и утро застало нас такими же, как ночь.

Мы были счастливы.

4

Через неделю мы с Иветтой покидали Марсель. У меня в кармане лежали все необходимые документы и справка жандармерии о том, что я добровольцем зачислен на трудовой фронт и посему должен явиться в Гренобль. Точно такая же справка имелась у Иветты. Жак провожал нас на вокзал. Он оказался чудесным парнем, и мне было совестно, что я тогда в баре приревновал его к Иветте. Он нам очень помог. Я был экипирован всем необходимым для путешествия в горы. У меня были документы и деньги. О чем еще мечтать в такое время? Расстались мы с ним друзьями. Он не хотел появляться на вокзале, и мы простились на улице.

На прощанье Жак сказал Иветте:

— После победы повесим в твоем баре мемориальную доску.

— И что на ней будет написано? — с улыбкой спросила Иветта.

— Хвала тебе. Ты была лучшей девушкой в баре.

Иветта перестала улыбаться.

— Такие доски, Жак, вешают покойникам. А мы будем жить.

— Тогда придется придумать что-нибудь другое. Вы же не берете меня с собой, времени у меня будет достаточно, вот я и придумаю.

— У тебя будет больше дел, чем у нас, Жак, — сказала Иветта. — До свиданья!

Жак ушел, ссутулившись, по своему обыкновению, и вобрав голову в воротник пальто. Мы с Иветтой пошли на вокзал. Как только заняли места, началась проверка. Рядом с жандармом безмолвной тенью стоял гестаповец в штатском. Проверив наши документы, жандарм улыбнулся Иветте.

— Весьма похвально, мадемуазель. Похвально, что вы не щадите сил для победы!

Сдержанно улыбнулся ей и гестаповец. Затем они перешли в соседнее купе.

Мы с Иветтой переглянулись.

— Какие обаятельные господа! — сказала она громко. — Не правда ли, Жорж?

По новому паспорту я опять был Жоржем и еще не успел к этому привыкнуть.

 — Чудесные люди, Иветта, — спохватившись, ответил я со всей серьезностью.

Наши соседи задрали носы и отвернулись.

Наверное, партизаны где-то взорвали дорогу, потому что поезд шел в Гренобль не своим обычным маршрутом через горы. Сначала мы направились в Арль, оттуда долиной Роны в Авиньон и Валанс и только там должны были свернуть на Гренобль.

У Этандеберского озера, недалеко от Марселя, я указал Иветте на кирпичные постройки:

— Мой прежний дом...

Прижавшись к стеклу, она разглядывала кирпичный завод, поднимавшийся над купой деревьев, — мой последний концентрационный лагерь.

— И там были печи? — спросила она.

— Огромные печи, — ответил я, — битком набитые... кирпичами.

— Понимаю, — вздохнула Иветта.

Пока поезд шел долиной Роны, я не отходил от окна. По этой же дороге, но в обратном направлении я когда-то ехал в Испанию. Тогда я ехал совсем с другим чувством. Тогда я думал, победа не за горами, а теперь я знал, что до нее далеко, очень, очень далеко. Увижу ли я ее? Увидит ли ее Иветта? Дождемся ли мы победы? На это нам никто не мог ответить, что само по себе было не так уж и плохо. Ответ мог оказаться отрицательным, и что бы мы делали тогда?

Настроение у меня было чудесное, и я пытался шутить. Мои шуточки изводили соседей.

— До чего же некоторые похожи на заезженную пластинку! — сказал один из наших попутчиков, явно подразумевая меня.

А я как ни в чем не бывало продолжал дурачиться. Иветта не отставала от меня. Пускай себе позлятся! Скоро нам будет не до шуток. Скоро примемся за дело.

В Авиньоне поезд задержался: грузили реквизированные фашистами на рынке продукты. Немецкий офицер, расфуфыренный как павлин, прохаживался по перрону. Иветта постучала в окно, послав ему воздушный поцелуй. Офицер широко улыбнулся и помахал рукой.

— Это уж слишком! — воскликнула пожилая дама и, подхватив свои вещи, выбежала