Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Да, Кончита, я буду с вами, я буду таким...

Над городом зажглась вечерняя звезда. Тряпичные башмаки Марко промокли от теплой росы. Воздух был напоен чуть горьковатым медвяным запахом. Впервые для Марко открылось очарование земли, ее беспредельность.

У Марко было такое чувство, будто он долго плутал в темноте и только под утро, при свете солнца отыскал дорогу, поднялся по ней на вершину горы. Теперь все вокруг обрело четкие очертания, наполнилось смыслом и содержанием. Внизу лежала земля, прекрасная Испания, переполненная горем и страданием, но она продолжала жить, дышать и бороться.

Они проходили мимо садовой сторожки при дороге. На белой стене красными буквами наспех было написано: «Да здравствует народно-демократическая республика!»

В конце еще не просохшей надписи стояли три большие буквы — КПИ.

— Что это значит, Кончита?

— Это значит: Коммунистическая партия Испании.

На следующий день по улицам Валенсии неспешным шагом прошла немноголюдная процессия. На тележке, одолженной в гостинице, Марко Сантьяго вез на кладбище отца, прикрытого холщовой простыней. За тележкой шли двое — Хулио Вальдепенья и его дочь Кончита.

Не звенела жесть венков, не пахло увядшими цветами, не дрожали глянцевитые листья лавра, не плескались на ветру траурные ленты с золочеными буквами. Рядом с останками валенсийского рабочего, горячего друга республики, слепого уличного певца лежала всего-навсего сточившаяся от старости лопата.

У Марко не нашлось денег на венки и ленты. Даже если бы в Валенсии отыскался чудак, который согласился купить их скарб и тряпье, то и тогда Марко не смог бы приобрести венок. У него не было песет даже на то, чтобы на одном из городских кладбищ купить семь пядей земли. И потому решили похоронить отца в прибрежных дюнах за Пуэбло-Нуэво-де-Мар. Там был старый рыбацкий погост без памятников и надгробных плит. Там никому не нужно было платить. Каждый мог вырыть могилу, где хочет.

Через несколько часов они вышли к дюнам. Засучив рукава, Марко взял лопату и в сыпучих песках стал копать могилу. Когда он выбился из сил, Хулио сказал:

— Марко, дай я...

Марко передал ему лопату, а сам присел отдохнуть. На душе было тяжко. Но жгучая боль, еще вчера разрывавшая сердце, теперь прошла. Остались горечь, ненависть и злоба против тех, кто изувечил отца, раньше времени свел его в могилу. То же самое будет и с ним, если он даст себя сломить.

— Пожалуй, достаточно! — прервал его мысли Хулио, воткнув лопату в песок и утирая пот со лба. — Начнем, а то мы опоздаем на поезд.

Марко уперся руками о края могилы и спрыгнул вниз. Кончита принесла охапку сухой травы.

— Подстели, чтобы помягче...

Потом Марко принял с рук на руки тело отца и уложил его на прохладное дно. Старательно укрыв холстом лицо покойного, он выбрался из могилы и взялся за лопату. Крепкий морской ветер помогал засыпать ее песком...

В тот же вечер Хулио Вальдепенья и Кончита уехали в Мадрид. Они оставили Марко свой адрес. Прощаясь на вокзале, Кончита сказала:

— Марко, если надумаешь, если решишься, приезжай к нам. Не забудь, о чем мы с тобой говорили! Работа для тебя найдется. В горах Гвадаррамы. Только помни — никому ни слова! Даже лучшему другу...

На следующий день под вечер, как обычно, в гостиницу стали съезжаться фалангисты. Они приезжали грязные, запыленные, сбрасывали сапоги и отдавали их чистить Марко. На этих смердящих сапогах он не раз замечал засохшие пятна крови. Марко воротило от такой работы, но в тот вечер он сам заходил в номера и спрашивал:

— Сеньоры, не нужно ли почистить сапоги?

— Да, да, парень, заходи! Получай полдюжины сапог. Всю неделю месили грязь на берегах Хукары в погоне за партизанами.

— И что же, разыскали? — поинтересовался Марко.

— Не так-то это просто.

— Вот хорошо... Хорошо, что ваши сапоги остались целы после такой дороги! А запылились они изрядно, сеньоры. Не беда, я их начищу так, что заблестят как новые. Может, заодно и автоматы почистить? Я к этому тоже приучен.

— Ладно, почисть и автоматы, раз ты такой мастак. Но чтобы завтра чуть свет все было на месте! В девять выезжаем.

— Хорошо, сеньоры, будет исполнено. Когда вас разбудить?

— В половине восьмого.

— Поспеете, сеньоры. Вокзал совсем близко... Давайте уж и патроны. Они тоже запылились.

Марко вошел в кабину лифта и спустился вниз. Автоматы и патроны он завернул в старое одеяло, а грязные сапоги бросил в нишу под лестницей. Там же оставил свою ливрею, а вместо нее надел оставшуюся от отца одежду.

«Прощай, Валенсия! Прощайте, сырой подвал, лифт и смердящие сапоги! — подумал Марко, взвалив на плечо драгоценную ношу. — Марко Сантьяго больше не будет унижаться, он начинает борьбу за свободу своей родины. Скоро я буду с тобой, Кончита!»

Висенте родился в Мадриде, на одной из окраинных улиц. Отец и мать работали на керамическом заводе, и у маленького Висенте с малых лет зародился интерес к лепке. Из-за бедности родители не могли послать мальчика в школу, отец сам учил его писать, читать и вскоре убедился, что у сына способность к рисованию. Но больше всего Висенте любил лепку. Он вырезал из дерева или лепил из глины фигурки, приносил их домой и расставлял на узком подоконнике. Отец радовался, что растет помощник, — будет вместе с ним работать на заводе. О лучшем для сына старый Бенавенте и не мечтал, он понимал, что без образования в жизни немногого достигнешь.

Однажды, пока отец с матерью были на работе, маленький Висенте взял ведро воды, вскинул на плечо лопату и вышел из дому. В переулке, не покрытом ни асфальтом, ни булыжником, Висенте вырыл яму, набрал глины, замесил ее с водой и стал лепить фигурки. Прибежавший с метлой дворник увидел застывших на бегу коней, стариков с трубками в зубах, женщин с тяжелыми корзинами на головах, всяких диковинных зверей и птиц. Фигурки сохли на краю ямы. Сгоряча дворник стал браниться и пригрозил метлой, но потом, успокоившись, погладил мальчика по голове и сказал:

— Смотри какой мастер! Ты и меня можешь вылепить?

— Могу! — ответил