Том 2. Рассказы - Жан Грива
Очередной удар приклада вернул поэта к действительности. Где-то своим нескончаемым плачем рыдал источник Слез. Подножие скалы, должно быть уже поглотившее тысячи невинных жизней, приоткрыло холодную пасть могилы. Наткнувшись на камень, лязгнула лопата могильщика, и, глянув на уготованное ему место, поэт содрогнулся...
— Встать! — скомандовал Трескастро. — Пахареро, приступай!
Пахареро послушно исполнил приказ: подвел обоих обреченных к скале, где лежали тела учителя и его сына, а сам отошел назад.
— Раз!.. Два!.. Три!
Грянули выстрелы, поэту показалось, будто над ним раскалывается и рушится небосвод, осыпая его фиолетовыми обломками. Но сам он все еще стоял. Плодородная земля Андалусии, живительный воздух Невады и солнце держали его на ногах. Снова выстрелы... Поэт покачнулся, но устоял. И тогда Пахареро с искаженным от злобы лицом вырвал из кобуры пистолет, подбежал к поэту, прицелился в голову, выстрелил. Федерико упал.
Фиолетовый небосвод окончательно раскололся, рассыпался вдребезги. Звонко осыпались обломки, своей тяжестью прижимая его к земле. Словно моля о помощи красную, бурьяном поросшую землю, поэт выбросил вперед руки, сжал тонкие пальцы. Но земля была тверда, холодна. Вместо горсти земли в ладони оказался острый, ребристый камень, а потом весь мир провалился в темноту.
Пахареро вытащил из чехла подвешенный к поясу охотничий нож, подбежал к еще теплому телу, встал на колени и своими негнущимися пальцами пытался нащупать застрявшую в затылке пулю. Эту пулю ему захотелось взять в качестве сувенира. Лезвием ножа он осторожно выковырнул ее, положил в карман пиджака, вытер окровавленные пальцы о полосатую пижаму Лорки, потом подмигнул могильщику.
— Ну вот, опять задали тебе работы.
— Как их зарывать? В одной яме?
— Конечно, — отозвался Трескастро.
— А в каком порядке? Кого последним?
— Не все ли равно? — ответил Пахареро. — Все мерзавцы, один другого стоит.
— Этого последнего я положу сверху. Крепкий оказался. На шее платок повязан, такие художники носят. Сдается мне, я где-то его видел. Может, станут еще разыскивать, — пробормотал могильщик.
Трескастро усмехнулся:
— Кто их станет разыскивать! Никому они теперь не нужны.
Но могильщику показалось, что этим утром источник шумел сильнее, чем раньше, хотя в горах давно не выпадало дождя.
Озабоченный состоянием жены, сгорая от нетерпения поскорей увидать наследника, сеньор Фулано при появлении Трескастро и Пахареро поспешил распахнуть дверцы машины и, едва они сели, помчался обратно в Гранаду.
— Так кто кому должен бутылку? — со смехом спросил Пахареро и сам же ответил: — Вы мне, сеньор Трескастро. Без моего пистолета вам бы не справиться. И кто это сказал, что прикончить человека совсем нетрудно?
— Это был не человек, — проворчал Трескастро. — Это был сукин сын.
Вернувшись в Гранаду, доложили майору Вальдесу, что приказ его выполнен, и, выслушав похвалу начальника, Трескастро с Пахареро отпустили домой обеспокоенного сеньора Фулано, а сами, довольные собой, отправились посидеть в «Пассаж». Войдя в бар, Трескастро громко крикнул, что они только что спровадили на тот свет сукина сына Федерико Гарсиа Лорку, и с важным видом заказал вино.
Когда официант принес полные бокалы, Пахареро вынул из кармана пулю и бросил ее в бокал с вином. В тот момент он не догадывался, что тем самым положит начало отвратительному ритуалу, который позднее станет популярным среди фашистских громил в Испании.
ДАЛЬНЯЯ ДОРОГА
Высоко над волнами развевая пенистую косматую гриву, море ревело и бушевало, точно вырвавшийся из клетки лев. Упругий ветер гнул в дугу медно-красные стволы сосен. Налетая порывами, он сдувал с дюн легкий песок и уносил его белой поземкой, метался по улицам рыбацкого поселка, завивая жгутами прошлогоднюю солому, ломился в двери, хлопал ставнями. Третьи сутки чайки не вылетали в море, отсиживаясь под прикрытием дюн вблизи поселка на рыжеватом лугу, где в ложбинках местами еще белел последний снег. И рыбаки третий день не выходили в море, отдыхая у семейного очага, или, собравшись в кругу друзей в местном трактире, обсуждали свои дела. Чем же еще мог заняться человек, поневоле оторванный от работы!
В этот неуютный апрельский вечер недалеко от поселка, на дороге, соединяющей пустынное побережье с остальным миром, показались двое парней, одетых по-городскому, в беретах и с заплечными мешками. Борясь с порывами ветра, они энергично шагали вперед. Возле одной из лачуг парни остановились и изо всех сил стали стучать в дверь, словно боясь, что из-за рева моря и шума ветра их не услышат. Дверь отворилась, в ней показалась средних лет женщина с ребенком на руках и сердито спросила:
— Чего барабаните?
— Господин Мартын Кадикис дома? — спросил тот, что постарше.
— Господ здесь нет, только рыбаки, — резко ответила женщина и уже приветливо добавила: — Входите! Разве в такую погоду рыбак выходит в море?
Впустив людей в темные сени, она с силой захлопнула дверь.
— Проходите дальше. Он сидит там, в большой комнате.
«Большая комната» оказалась узким, темным помещением с закопченными стенами и потолком. За столом сидел седоватый мужчина в поношенной рабочей куртке, с обветренным, загоревшим на весеннем солнце лицом. Взглянув с недоумением на входивших, он вдруг поспешно встал и кинулся на шею старшему.
— Ян Олиньш! — радостно воскликнул он. — Каким ветром тебя занесло?
— Весенним ветром, — ответил тот, целуя заросшую щетиной щеку Мартына. Освободившись от объятий друга, Ян Олиньш повернулся к своему спутнику, который стоял рядом, комкая в руках синий берет. — Мартын, познакомься с моим другом! Эдгар Слейнис, студент университета, журналист.
— Никогда еще столь высокие гости не посещали мою лачугу, — засмеялся Мартын, подавая Эдгару Слейнису жесткую руку. — Ну что? Бросьте куда-нибудь свои рюкзаки, снимайте пальто и будьте как дома! Истинные друзья бедности не стыдятся. Салака для голодного желудка найдется, спать уложу на пол. Садитесь за стол, дорогие гости!
Молодые люди сбросили рюкзаки, сняли пальто и сели за стол. Мартын Кадикис тем временем принес бутылку горькой и несколько десятков нанизанной на водоросли копченой салаки. Паулина положила на стол каравай хлеба и отрезала каждому по душистому ломтю. Кадикис наполнил