Ливень - Михаил Иванович Свиридов

Солдат невесело ухмыльнулся, тряхнул головой, стараясь отогнать тяжелые думы: в конце концов не впадать же из-за Тони Катковой в хандру. Вон сколько дел. Закрутка такая, что вздохнуть некогда. Чуть свет — за руль, в тряскую кабину. Весь день перед глазами — разбитая колея, вереницы машин, а в ушах — неумолчный рев двигателей. Вот и сейчас кто-то пристроился к его машине и, высунувшись из кабины, кричит во все горло:　

— Эге-ге, кто тут сачкует?　

Петр вышел из сосняка, поднял руку: тихо, не шуми! Он вскочил на подножку, включил скорость и погнал МАЗ к трассе. На ухабах машину бросало из стороны в сторону. Лунев крутил руль, старался не рассыпать из кузова щебень. Груз очень нужный. Он ляжет в основание станции, и ей не страшны будут капризы вечной мерзлоты: фундаменты домов надежно упрутся в этот щит. Насыпь люди устелят землей, разобьют газоны, и будет здесь уютно и красиво…　

Подумав так, рядовой Лунев мысленно ощутил этот уют и, поведя плечами, удобнее расположился на сиденье. На память пришла мелодия старой пластинки. Из всей песни он помнил только одну фразу и сейчас, насвистывая игривый мотив, повторял ее:　

В тот день он устал так, как не уставал еще ни разу. Весть о замужестве Тони Катковой все же подействовала на него угнетающе. Он еле забрался на нары, расположенные в просторной казарме-времянке. Его друзья-водители молча готовились ко сну (тоже, видать, умаялись), и рядовой Лунев был рад этому: не надо объяснять хмурого настроения, выслушивать подковырки остряков.　

Было душновато, не спалось. Гудели руки, отходила от долгого сидения спина. В мышцы вливалось расслабляющее тепло покоя. Настало мгновение, когда Петр ощутил во всем теле сладкую невесомость, отрешенность от дневных забот. И все, что окружало его: казарма, ряды спящих солдат, глухой гул ветра за окнами, наполнило его радостным умиротворением, ощущением полноты жизни. Померещилось даже, что того лунного мира, в котором живут Тоня Каткова и Алексей Курапов, вовсе нет, и счастье, которое соединило их, — какое-то далекое, призрачное. Все же земное, осязаемое — здесь, в этом разбуженном ревом моторов, визгом пил, грохотом взрывов таежном крае, в этом единении тысяч и тысяч молодых сильных людей, прокладывающих стальную магистраль.　

Наутро Лунев встал освеженным, бодрым, каждая клеточка тела полнилась силой, не терпелось сесть за руль, окунуться в работу.　

Минул месяц. И вновь неожиданная весть из дома: «Непутевая Тонька со своим муженьком укатила на магистраль, говорят, там заработки большие…»　

«Спасибо, мама, за новость!» — подумал Петр. Он понял, что Тоня поехала на магистраль совсем не за длинным рублем. На этот шаг ее, конечно же, натолкнули его рассказы о стройке. Значит, он, Петр, ей не безразличен, в ее судьбе он оставил свой след.　

Поначалу Лунев загорелся желанием узнать, куда она выехала, хотел просить мать прислать Тонин адресок. Тешил себя надеждой: вдруг Кураповы живут по соседству, можно было бы заглянуть к ним — земляки все же. Потом отбросил эту мысль. Зачем унижаться, искать встречи с человеком, который сам отвернулся от него.　

И вот теперь в кабине МАЗа рядом с Петром Луневым сидит Алексей Курапов. Теперь солдат знает, что Тоня все эти недели действительно была рядом, что их дороги постоянно пересекались, что она, возможно, не раз провожала взглядом его машину.　

— В отпуск? — спросил Петр.　

— Угу, — буркнул Курапов.　

Лунев посмотрел на Алексея и по его напряженной позе, отрешенному взгляду понял, что он уже не вернется на стройку.　

В душе солдата вскипела неприязнь к беглецу.　

— А как же Тоня? — спросил Петр.　

— Тоня? А что Тоня? Проживет. Она ловкая…　

Алексей даже не поинтересовался, откуда солдат знает Тоню. Так он был поглощен своими заботами.　

И Петр окончательно понял: Курапов не вернется.　

В километре от перевалочного пункта, на развилке, Лунев остановил машину и, отвернувшись, сказал:　

— Тут недалеко, дотопаешь сам…　

Курапов вроде бы даже обрадованно выпрыгнул из кабины, забросил рюкзак за спину и торопливо зашагал к реке. Петр свернул влево — к карьеру.　

* * *

В один из дней, пронизанных багрянцем предвечернего солнца и студеной свежестью ранней осени, солдат Лунев шел по Распадскому — поселку строителей. Ему захотелось посмотреть, где живет Тоня, и, может, даже свидеться с ней. Свой МАЗ он оставил у подъезда в поселок и неторопливой походкой направился по Комсомольскому проспекту — так именовалась единственная улица городка. Если бы Петра спросили, что заставило его пойти на этот шаг, он не мог бы дать вразумительного ответа. Целый месяц он возил грузы мимо поселка, мимо злополучного дорожного отвала, на котором стоял Алексей, и всякий раз, поравнявшись с этим местом, прибавлял скорость. Рев мотора заглушал воспоминания.　

Рейсы были трудными. Перед распадком дорога пролегала через ложбину. Машины тяжело преодолевали мутную купель. Иной молодой водитель зазевается, возьмет на метр в сторону, глядь — сел, сигналь тягачу, зови на выручку.　

Петр Лунев с разгону бросил МАЗ в зеркальную жижу, по толчкам сиденья он ощущал профиль дна. Если машину сразу кренило вправо и через метр выбрасывало передний мост из воды — значит, колеи нащупаны правильно, можно ехать хоть с закрытыми глазами. В первые дни при крене у солдата екало сердце, становилось жарко. Потом ему начал нравиться риск. Было в нем что-то от счастливого везения, которое наполняет человека горячей энергией, делает его окрыленно-сильным. Эти мгновения доставляли Луневу непередаваемое наслаждение, они возвышали его в собственных глазах, поднимали значимость его роли в великом подвиге строителей. И все, что было пережито им вне этой трассы, вне магистрали, казалось мелким, не главным, кроме разве любви к Тоне. Она отпечаталась в сознании вспышкой июльской молнии.　

…Петр шагал Комсомольским проспектом, вглядываясь в окна домов, отсвечивающих малиновой полировкой заката. Общежитие, которое он искал, располагалось в третьем доме с краю, у подножья сопки. У его подъезда стояли две девушки в малярских робах, третья в такой же запятнанной мелом одежде, приоткрыв дверь, наказывала какой-то Шуре закупить в магазине продуктов. Ее голос показался Луневу знакомым, но он не стал прислушиваться к нему, подошел к двум подружкам.　

— Приветствуем славный рабочий класс! — произнес он преувеличенно бодро. — Гостей принимаете?　

— Только с гостинцами, — не растерялись девушки.　

Они с любопытством оглядывали солдата из-под платков, повязанных «шалашиком». И тут раздался вскрик той, третьей,