Ливень - Михаил Иванович Свиридов

Надо бы радоваться письму, радоваться за сына, но Варвара Матвеевна вдруг почувствовала подспудную тревогу. Ее душу опахнуло холодком. До этого письма все было хорошо и ясно. Тиша учился, жил под строгим командирским доглядом, был одет, обут — ну что еще нужно матери! И вдруг этот полет! В одиночку, в отрыве от земли, за облаками. Страшно представить! Варвара Матвеевна почувствовала, как защемило под ложечкой, слабость прилилась к ногам. Она тяжело поднялась со скамьи и пошла к соседу — Никите Пучку, хоть и балабольному мужику, но повидавшему малость свет и потому слывущему сведущим человеком.　

Никита отбивал косу. Он деловито поплевывал на обушок молотка и точнехонько стучал им по стальному лезвию. Острие косы ровно серебрилось под его рукой, на нем не было видно ни одного хлопунца. По части отбивки кос без вздутий и заусенец Пучок — первый мастер в поселке. Варвара Матвеевна поздоровалась с ним, минуту молча наблюдала за работой соседа. Выждав паузу, спросила:　

— Никита Хрисанфыч, ты человек служивый, разъясни мне толком, что такое петля Нестерова?　

— Это в авиации, что ли? — хитровато скосил глаза Пучок.　

— Тиша про нее пишет.　

— Чую, что Тиша. — Пучок поиграл в руке молотком. — Скажу так, Варвара Матвеевна, петля Нестерова — это «мертвая петля».　

Сосед опять склонился над косой, рассыпав по лбу седеющие волосы.　

— Отчего же она «мертвая»? — насторожилась мать.　

— От того самого, соседушка. Когда аэроплан кувыркается, глядеть на него — душа мрет, а сердце уходит в пятки…　

Под конец разговора Пучок успокоил Варвару Матвеевну:　

— Не переживай, мать. Нынче на истребителе сделать «мертвую петлю» — все равно что почесать затылок. Плевое дело! Говоря по-научному, освоено оно, это дело. Поняла, Варвара, осво-е-но! — И Никита многозначительно поднял молоток.　

На душе у Варвары Матвеевны полегчало, но ненадолго. Она, конечно, знала, что Тиша учится работать на самолетах. Знала, что настанет срок — и сын полетит. Но представляла это совсем по-другому, без всяких «мертвых петель» и виражей, как спокойное воздухоплавание.　

Она не раз видела офицеров в летной форме, но никогда не думала, что эти красивые, подтянутые парни живут в реве моторов и реактивных двигателей, в постоянном единоборстве с капризами неба. Варвара Матвеевна даже в мыслях не держала, что ее Тиша уйдет в этот ревущий мир, что этот мир окажется для него милее земной тишины, утреннего теплого дыхания малинника, сверкающего искропада росы.

А теперь этот небесный гул с неотвратимостью входил в ее судьбу. Она уже ощущала причастность к нему и в то же время осознавала, что не может слиться с ним, и только Тиша, оторвавшись от дома, пребывал в нем, окруженный тревогами и надеждами матери.　

Ночью сын привиделся Варваре Матвеевне во сне. Был он уже не подростком, а крепким юношей, одетым в строгую военную форму.　

— Мама, я чувствую твою тревогу, потому пришел, — сказал он, переступив порог дома.　

— Спасибо, сынок, — ответила она, преодолевая растерянность. — Что же ты не подал телеграмму? Я бы приготовилась…　

— Ничего, мама.　

Он приблизился к столу, пододвинул кресло, сел, как когда-то в детстве садился готовить уроки. Варвара Матвеевна узнавала и не узнавала его. В нем оставались и знакомые черты детскости и вместе с тем было что-то новое, трудноуловимое, идущее от характеров Прошина, Ковалева, многих других людей, лица которых уже давно стерлись в памяти.　

— Я чувствую твою тревогу, — повторил Тихон. — Откуда она?　

— Страшно за тебя, сынок. Высь-то какая!　

Сын рассмеялся. Впервые со взрослым достоинством, с превосходством над женской озабоченностью. Потом сказал с непривычной назидательностью:　

— Вы, матери послевоенных лет, влили в новое поколение сыновей много от чисто женской нежности. Вам хотелось, чтобы они совершенно не испытывали пережитого отцами, чтобы они только наслаждались миром. Но мужество героев доходило до них все равно, оно вливалось в сердца сквозь даль лет, движимое эхом памяти. Поэтому мы во многом не те, которых вы взлелеяли в своих грезах. Твой Тихон тоже не тот. Убедись в этом завтра, мама. Я вновь прилечу…　

Варвара Матвеевна проснулась от гулкого удара сердца и долго лежала в предрассветных сумерках. И вспоминала только что отошедшее видение. Мать не хотела верить в сон. Сын не мог говорить с ней так. Тиша нашел бы для нее другие, более теплые и понятные слова. А может, в том голосе прозвучали ее собственные думы или чьи-то мысли, нечаянно подслушанные ею? Все может быть.　

* * *

В здешних местах между сенокосом и жатвой выпадают по-особому погожие дни. Загустевает небесная лазурь. Пенно-белые облака величественно клубятся в вышине, и, сдается, ни одно из них, не наплывает на солнце — так светло и ярко в лугах и на полях, так изумрудно-зелены прибрежные ракиты, склоненные над ленивым течением реки. Празднично переливаются на людях цветные рубашки, кофточки, косынки, все кругом напоено покоем и негой. Даже коровы, рассыпанные на лугу, больше воспринимаются как красивая деталь сельского пейзажа, но не как стадо на выпасе.　

В один из таких дней у Варвары Матвеевны был отгул за воскресную поездку на сенокос. С утра она затеяла стирку и в полдень пошла полоскать белье к небольшому родниковому озерцу неподалеку от реки.　

На берегу водоема были устроены мостки. Первые доски, слегка подгнившие, пружинили и хлюпали в воде. Последние толстые плахи были накрепко прибиты к сваям и, отбеленные стирками, мраморно сверкали на солнце. Варвара Матвеевна поставила корзину с бельем, разогнула спину. Сейчас переведет дух — и за дело! Оно, конечно, в полоскании приятного мало, многие женщины в поселке давно забыли мостки, обходятся стиральными машинами, но Варвара Матвеевна осталась верна давней привычке. Она любит, когда белье дышит прохладой родниковой воды. В таком белье чувствуешь себя свежее, здоровее. Потому и не закинула валек в сарай.　

Вода обжигает руки, но постепенно ладони привыкают к холоду, надо лишь время от времени разминать пальцы. Варвара Матвеевна кунает белье, бросает его на плаху, стучит вальком. Вздрагивает вода иод мостками, вибрирует вокруг свайных столбов, отчего трепещут отраженное небо, облака, трепещет вон тот серебристый крестик, что скользит в синей опрокинутой глубине…　

Валек замирает в руке Варвары Матвеевны. Она смотрит на этот крестик,